Чтение онлайн

История строительства на территории колледжа плохо задокументирована, и по поводу церковной прихожей в капелле было принято считать, что ее пристроил в эпоху Карла Первого один из глав колледжа в качестве усыпальницы для себя и своего многочисленного семейства. Оказалось, что в целом дело так и обстояло, за исключением одного факта: прихожую на самом деле перестроили из более древнего помещения. Возможно, здесь была ризница бенедиктинского аббатства, первоначально находившегося на этой территории – его немногочисленные остатки сохранились в северном квадрангле и в капелле. Так или иначе, когда с северной стены прихожей сбили облицовку (она отошла после первого удара с почти пугающей быстротой, как говорили потом рабочие), под ней открылась еще одна, гораздо более древняя стена, в центр которой была помещена грубая каменная плита. Стена эта была сооружена, скорее всего, не позже тысяча трехсотого года. Находка, само собой, произвела массу шума, и со всего Оксфорда начали стекаться любители подобных древностей, желая на нее взглянуть. Священник, проводивший службы в нефе капеллы во время реставрационных работ, пожаловался, что в помещении почему-то стало чрезвычайно сыро, и действительно, через день он слег с бронхитом. Службы пришлось проводить главе колледжа, который был настолько непривычен к этому, что подчас отказывался от литургии и «тридцать четвертой статьи» [218] .

Плита, о которой я говорил ранее, была вставлена в кладку значительно позднее времени строительства стены. На ней имелось четыре надписи, точнее, три надписи и более поздняя приписка, сделанная несмываемым мелом или чернилами. Итак, там стояла дата – тысяча пятьсот пятьдесят шесть, – указывающая, что плиту установили вскоре после гонений и мученичеств [219] . Далее значилось имя – по-латыни: Johannes Kettenburgus. Библиотекарь, к счастью, без труда отыскал в архивах ссылку на некоего Джона Кеттенбурга – студента колледжа с тысяча пятьсот пятьдесят четвертого года, бывшего ярым сторонником партии Реформации. Насколько можно судить по документу из тех времен, скупому на сведения, толпа рассвирепевших студентов-однокашников и горожан гналась за ним по всему колледжу (должно быть, он слишком явно провозглашал свои взгляды), а потом забила до смерти у одной из стен капеллы. Вы можете взглянуть на этот документ в любой момент, хотя теперь он, конечно, хранится в закрытом архиве. Там не говорится, что стало с правонарушителями, но, по всей видимости, в те времена подобные действия особенно не преследовались. Можно предположить, что плита была установлена, когда окончательно утвердились англиканские реформы, хотя об этом нет никаких упоминаний.

Он снова сделал паузу. Перед глазами Найджела возник яркий до тошноты образ молодого человека, скорченного, как загнанное животное, у стены хора: кости пальцев и запястий сломаны, последний удар пробивает череп и вгоняет острый осколок в мозг. Несмотря на теплый вечер, Найджел внезапно почувствовал озноб и с радостью ощутил за спиной успокоительно и мягко пружинящее кресло.

– Но самой интересной была третья надпись, – продолжил Уилкс. – Она состояла из одной фразы, «Quaeram dum inveniam», означающей, как я понимаю, «Буду искать, пока не найду». Четвертая фраза, нацарапанная гораздо позже и, очевидно, в большой спешке, гласила: «Cave ne exeat».

– «Не дать ему выйти наружу», – сказал Найджел.

– Именно. Кому или почему, не уточняется, заметьте, хотя позднее у нас появились догадки насчет первого из двух вопросов. Многие подолгу ломали голову над будоражащими фантазию фразами, но никто не мог прийти к какому-либо конкретному умозаключению. Вполне очевидно лишь то, что верхний слой стены уже однажды снимали, и четвертая надпись сделана как раз тогда, перед тем как вновь замуровать стену. Один профессор из Модлин-колледжа, специалист в этой области, датировал последнюю надпись восемнадцатым веком (по форме шрифта и использованным материалам, я сейчас уже не помню точнее). Библиотекарь стал тратить весь свой и без того скудный досуг на отнюдь не маленькую кипу документов и бухгалтерских книг, относящихся к этому периоду.

День или два ничего особенного не происходило, за исключением того, что рабочие выказывали необъяснимое отвращение к работам в церковной прихожей, а у одного из певчих мальчиков однажды утром ни с того ни с сего случилась истерика во время «Venite» [220] , так что его даже пришлось вывести. Впоследствии на вопрос, что случилось, он не мог сказать ничего вразумительного. Кроме того, известковая пыль, поднявшаяся от сноса стен, казалось, и не собиралась садиться, хотя в капелле не было почти никакого сквозняка. Пыль висела в воздухе, сбиваясь в туманные островки и облачка, становясь день ото дня все плотнее и назойливее, так что службы, и без того проводившиеся в экстремальных условиях, пришлось и вовсе прекратить. Это произошло к сильнейшему недовольству священника, у которого уже сложилось свое мнение о происходящих событиях, и он провозгласил со своего одра болезни, что службы важны как минимум в качестве профилактической меры. Но его слова вежливо проигнорировали.

Теперь в нашем рассказе пойдет речь о мистере Арчере, декане, очень достойном человеке, который придерживался в своей интеллектуальной жизни передовых взглядов. Это включало беспрекословную верность рационализму и вытекающее отсюда восхищение такими людьми, как Спенсер, Дарвин, «Б.В.» и Уильям Моррис [221] . Думаю, его любимым чтением были книги Гиббона о христианстве и произведения Вольтера, из тех, что посерьезнее. Вполне логично, он проявлял мало интереса к реставрации капеллы, лишь замечая вполголоса, что не счел бы большой утратой, если бы ее вообще снесли. Однажды вечером (мне известно об этом лишь из вторых рук, от профессора, с которым они близко дружили), засидевшись допоздна за чтением, он вытряхнул свою трубку, готовясь ко сну, выключил в комнате свет и выглянул в окно, выходящее в сад. Ночь была безветренной, на небе светилась бледная, анемичная луна (в честь которой он, не сомневаюсь, процитировал подобающие случаю строчки из Шелли), но вдруг Арчер заметил, что с садом творится что-то не то. Когда он позже давал показания, то мог сказать лишь следующее: у него было ощущение яростного поиска. Кусты казались пришибленными сильными порывами ветра, и Арчер, удивленный и напуганный, стал следить за беспорядочным движением от одного куста к другому, как будто кто-то метался между ними, и это движение было слишком уж намеренным и целенаправленным, чтобы вызывать приятные чувства. Ясное дело, Арчер был в этот момент объят страхом, но остался на месте, к его большой чести, вместо того чтобы найти себе компанию получше, чем в саду, что бы там ни было. Через несколько минут его стойкость была вознаграждена. Он увидел, как темная фигура поднялась из кустов, находящихся у дальнего края большого газона, словно бы оглянулась и во все лопатки припустила к колледжу. Когда фигура приблизилась, Арчер обнаружил, что это Паркс, студент, бывший в то время помощником органиста в капелле колледжа, и лицо его искажено от ужаса. Он тем не менее благополучно достиг здания, и когда Арчер взглянул еще раз на сад, все, казалось, вернулось к обычному состоянию и неподвижности. Однако краем глаза он все же заметил что-то белое у южной стены капеллы, смотрящей на сад, но когда пригляделся, с некоторой неохотой высунувшись из окна, это что-то, если оно вообще было, уже исчезло.

Что следовало предпринять дальше? Было половина второго ночи, и Паркс явно воспользовался не обычным входом на территорию колледжа, а, так сказать, экстраординарным – через высокую стену с зубцами в глубине сада. Выговор студенту, пойманному в момент нарушения дисциплины, как оно и было на самом деле, стал для Арчера удобным предлогом, чтобы выяснить, что же его так напугало. Я еще не упомянул, что декан тогда занимал эту самую комнату, а комнату прямо под ней, в которой живет сейчас Феллоуз, – помощник органиста.

Фен хмыкнул. Найджел бросил быстрый взгляд в окно, у которого должен был стоять Арчер пятьдесят, а то и более лет назад, и почувствовал, что как никогда далек от спокойствия. Теперь комната погрузилась в полную темноту, но никто не предлагал зажечь свет. Найджел был бы очень рад, если бы кто-нибудь это сделал.

– Итак, Арчер пошел проведать Паркса и, если обойтись без ненужных подробностей, нашел его бледным и трясущимся от страха, хотя уже и немного пришедшим в себя. Он признался, что допоздна засиделся с приятелями за пивом и перелез через стену колледжа. Но на вопросы, что его так взволновало, Паркс отвечал гораздо менее внятно и с большой неохотой. Было ясно, что он без особых затруднений взобрался на стену (Арчер отметил про себя, что по этому поводу пора что-то предпринять), но, прыгнув вниз, чуть не оказался в лапах того, что его там поджидало. О том, что именно его там поджидало, он только и мог сказать: взгляду его предстали кости – по большей части переломанные – и оскал черепа. Оно, шаркая, приволакивало ногу. По этой-то причине, постановил Паркс, оно и не смогло его догнать. Но Арчер, видевший рысканье, на этот счет имел свое мнение.

В конце концов Арчер пошел к себе в комнату. Немного опасаясь оставлять Паркса на ночь одного и сам страшась одиночества, он все же не сомневался, что встречи вроде выпавшей ему сегодня бывают крайне редко и до поры до времени опасаться нечего. Он прочитал главу из Брэдлоу [222] , прежде чем погасить свет, но это не принесло ему обычного удовлетворения, и сон долго не шел. На следующее утро Паркс все еще был цел и невредим и даже немного возгордился своим приключением, тем более что декан счел неразумным в данных обстоятельствах его наказывать. Однако поздно вечером того же дня из его комнаты донеслись ужасные крики. Помощь, конечно, последовала незамедлительно, с Арчером во главе, но было слишком поздно. Они нашли его распростертым на полу с проломленной головой, но орудия убийства не было.

– Силы небесные! – воскликнул сэр Ричард. – Убийство!

– Если хотите, можно сказать и так. Кажется, из криков Паркса можно было разобрать только одно слово: «arce», что по-латыни значит «отгони», если память мне не изменяет. Вообще-то, все его слышавшие сошлись на этом слове, хотя никто не мог понять, почему он заговорил на латыни, столкнувшись с тем, с чем столкнулся, когда его специальностью даже не была классика. Можно было лишь предположить, что Паркс находился под впечатлением от надписей, найденных в капелле (он действительно проявлял к ним большой интерес), и после опыта прошлой ночи придумал некую магическую фразу, что-то вроде заклинания, на случай, если подобная встреча повторится. Думаю, тогда считалось, что это слово играет в магическом ритуале экзорцизма огромную роль, и Паркс мог вообразить, будто оно ему как-то поможет, но, Бог свидетель, ничего из этого не вышло.

– Удалось что-либо выяснить? – спросил Найджел.

– Конечно, было проведено расследование, но оно ни к чему не привело, и коронерское жюри вынесло вердикт «убийство, совершенное неизвестным или неизвестными».

– А что вы об этом думаете?

Уилкс пожал плечами.

– Я склоняюсь к мнению начальства колледжа. Кратко посовещавшись, они велели вновь оштукатурить стену хора, что было незамедлительно исполнено, а анонимное предупреждение восемнадцатого века превратилось в небольшую дощечку, которая и теперь висит там. Библиотекарь, кстати говоря, нашел запись, что стену пытались снести еще раньше (в тот раз – чтобы облегчить строительство гробницы). Похоже, и тогда произошло нечто подобное, хотя никто все-таки не погиб. Я спросил настоятеля капеллы (который, конечно, верил во всесилие Бога, но и признавал существование нечистой силы), что, по его мнению, было объектом поиска. «Есть один отрывок из Библии, – ответил он кратко, – о том, который скитается, ища, кого поглотить» [223] . Разъяснять дальше он отказался. Думаю, его англиканская душа была шокирована тем, что один из ранних его единомышленников так озлобился на том свете.