Чтение онлайн

Среди многих историй колонизации этой части побережья штата Мэн затерялся один-единственный абзац о высадке здесь в 1643 году корабля из Уэрхема, Англия. Группа английских колонистов основала, а затем по неизвестным причинам покинула небольшое поселение.

После того как были вывезены небольшие закопанные артефакты, в восьмидесятых раскопки прекратились. Группа инвесторов решила возвести над обломками аналог изначального поселения. Они построили четыре небольших бревенчатых домика с гонтовыми крышами, кузницу, обнесли все это по периметру частоколом, устроили сувенирный магазин, автостоянку и взимали плату за вход. На роли поселенцев были наняты местные актеры – пенсионеры, историки, перегоревшие школьные учителя. Они одевались в костюмы горожан семнадцатого века и общались с посетителями. Поселение живой истории Гранитной гавани, действующее как некоммерческое предприятие, стало популярной достопримечательностью побережья. Сюда приезжали туристы и школьники, беседовали с поселенцами, расспрашивая об их повседневной жизни.

Изабель пыталась представить себе почтенную Ханну Суэйн, роль которой должна была исполнять. Скудные записи, в которых перечислялись владельцы скота в 1649 году, указывали, что ей тридцать два, а ее мужу Сэмюэлу Суэйну – тридцать шесть.

Больше ничего о Ханне известно не было – были ли у них с Сэмюэлом дети, любила ли она своего мужа, веселой она была или мрачной и почему супруги Суэйн решили покинуть Англию ради сомнительных радостей Нового Света. От них остались только два имени, затерянных среди страниц истории. Они вели борьбу за жизнь здесь, в устье этой реки, до того как в какой-то неизвестный момент поселение не было заброшено.

Изабель Дорр было сорок два – на десять лет больше, чем Ханне. Она пережила нервный срыв и, хотя пыталась справиться с помощью проверенных средств – наркотиков, алкоголя, йоги, буддизма, – впала в глубокую депрессию после того, как ее муж Джошуа Дорр одиннадцать лет назад пропал без вести во время парусной гонки в Англии. Не было ни тела, ни свидетелей, ни похорон, и Изабель не смогла смириться с утратой. Она не прошла положенные пять стадий горя, а застряла в колее между отрицанием и гневом.

Она страдала трихолломанией – то, что началось как глупая детская привычка, после исчезновения Джошуа переросло в полномасштабное расстройство, и она не могла перестать выдергивать волосы пальцами, как пинцетом. Когда у Итана начался переходный возраст, все стало еще хуже, и над ее ушами появились залысины. В конце концов она срезала волосы до трех миллиметров, чтобы за них нельзя было зацепиться пальцами, и стала носить прическу как у Шинейд О'Коннор [229] . Некоторые друзья говорили, что она выглядит классно и сексапильно. Она носила все головные уборы, какие носят люди, проходящие химиотерапию: и клоши, и бини, и вязаные шапки, и закрученные на макушке тюрбаны, а в тех редких случаях, когда хотела выглядеть классно и сексапильно или когда была дома одна, не носила вообще ничего. При росте в сто семьдесят пять сантиметров и стройной фигуре она выглядела в джинсах просто потрясающе, как говорили ей друзья. Когда она могла найти время, она занималась йогой с Кэти Маккинон в Маунтин-Холле, а каждое утро на рассвете гуляла с Флинном две мили до Колдервуд-Пойнт и обратно. Над губами у нее уже начали проступать вертикальные морщины, и лицо тяжелело, но в хорошие дни ей казалось, что она все-таки держится – что бы это ни значило.

И, по всей видимости, дела у нее шли лучше, чем у Ханны. Судя по тому, что она читала о первых колониальных поселенцах, они страдали от голода и часто умирали раньше срока. Неизвестно, сколько прожила Ханна, но, доживя до тридцати двух лет, она уже преодолела отметку того, что тогда считалось средним возрастом. Изабель представила себе Ханну: ее обветренную кожу, шрамы, располневшие и потрескавшиеся руки, грязные, сломанные ногти. Ее волосы, которые, если она их не выдергивала, несомненно, поредели от постоянного стресса и плохого питания, потускнели от плохого мытья и начали седеть. Ее красное лицо в лопнувщих венах, вертикальные морщины, глубже, чем у Изабель, обеспокоенно и смиренно поджатые губы.

Но характер из этого не складывался: эта женщина могла быть радушной, острой на язык, дерзкой, застенчивой, напористой, сильной, слабой, нежной, мягкой, вредной. Как о личности о Ханне Изабель не знала ничего.

Но голос Ханны начал звучать в ее голове. Он, как ушной червь, буравил мозг, отпускал неприятные комментарии.

«Ну что за свинарник ты развела! – ругался голос в доме Изабель. – Тебе не стыдно, женщина?»

И при виде закрытой двери в комнату Итана:

«Этот парень – бездельник! Лежебока! Почему он тебе не помогает?»

Ханны это голос или нет, Изабель не знала, но чувствовала, что он начинает ей нравиться.

Дорога заканчивалась гравийной стоянкой рядом с сувенирным магазином: скромным зданием в стиле национального парка, в котором, помимо самого магазина, располагался небольшой офис и биотуалеты.

А сегодня рядом с ним стояла еще и полицейская машина.

Когда-то давным-давно Алекс говорил:

– Софи, надо собираться, а то опоздаешь в школу. Что ты будешь на завтрак? Можно пожарить яичницу, или хрустящие тосты, или сварить кашу, или…

– «Счастливые хлопья».

– У меня нет «Счастливых хлопьев».

Софи разочарованно хмурилась.

– Но я хочу «Счастливые хлопья!»

– В них слишком много сахара, милая. Это вредно.

– А мама мне разрешает!

И Алекс сухо отвечал:

– Это как угодно, но у меня хлопьев нет.

Когда Софи было полгода и она только начинала есть твердую пищу, Алекс варил своей малышке органическую тыкву, готовил на пару органический шпинат, делал пюре из органических фруктов и изобретал разные другие высокопитательные блюда из ангельски чистых ингредиентов, огромные запасы которых хранил в морозильнике. Это приносило ему глубокое удовлетворение. «Быть отцом? Я справлюсь с этой миссией» – он так решил, и он справлялся. Но один из нюансов, которых он не ожидал, заключался в его собственном желании постоянно кормить свою дочь. Он стал одержимым, он понял, что это желание стало эволюционным императивом. Держа ложку над раскрытым ртом Софи, он представлял себя матерью-птицей. Казалось, все его внимание, все жизненные силы сосредоточились на том, чтобы он клал пищу в этот рот.

Но когда Софи исполнилось три года, ее вкусы резко изменились. Это совпало с разводом Алекса с ее матерью, чего он тоже не ожидал, и тем закономерным фактом, что ей пришлось питаться в двух разных квартирах. Вскоре она отказалась есть что угодно, кроме хлопьев. Алекс подозревал, что причина проста – это Моргана взялась пичкать его малышку всяким дерьмом.

– Я кормлю свою дочь только домашней едой! – отрезала она, когда он поднял эту тему.

Это происходит со всеми детьми, говорили ему другие родители. В семь лет Софи принимала только сладкую и соленую мешанину – хлопья с молоком или макароны с сыром.

Но в семь лет она по крайней мере говорила с ним, обнимала его, смеялась над его шутками.

Девять лет спустя она почти ничего не ела и не говорила, во всяком случае с ним, и, судя по всему, страдала от хронической усталости. Моргана отмахивалась в ответ на все его обеспокоенные разглагольствования. Это называется подростковый возраст, говорила она.

Вот как? Он таким подростком не был. И никто из его друзей – тоже. Они не шатались, как зомби, не стонали вместо того, чтобы говорить, не валялись на кроватях целыми днями, реагировали, когда к ним обращались, и у них работали не только мышцы, задействованные для того, чтобы пользоваться телефоном. Он настоял на том, чтобы Софи проверили на хроническую усталость или на какое-то другое неврастеническое расстройство, лишившее ее всех жизненных сил. Но она оказалась здоровой и нормальной. «Видишь, – сказала Моргана, – она нормальная».