Чтение онлайн

Зена Фолькман могла жить где угодно, конечно. Но она предпочитала жить в комфорте. Она привыкла почитать богатство и богатых так, как может научить почитать только проведенное в нужде детство. Она, словно человек, захваченный стихийным бедствием, упорно карабкалась наверх по перекладинам спасительной лестницы. За спиной у нее не было никакого особого образования, она умела читать, писать и рисовать на своем лице, а также обладала природной способностью к счету. Возможно, я в душе был несправедлив в отношении Зены, но иногда мне казалось, что за хорошую цену она пойдет на все, ибо в нее въелась эта неуверенность в завтрашнем дне, которую на всю жизнь оставляет после себя однажды пережитая бедность, а собственных денежных средств у нее не было.

Своих настроений Зена не скрывала. Даже в полном социальных контрастов Мехико она не испытывала особого сострадания к голодающим, и, как и многие бедняки, она испытывала лишь соблазн поддаться социалистической идее в одной из ее многочисленных вариаций, ибо только богатство и греховность могут себе позволить маленькую радость — исповедовать какую-нибудь элитарную философию.

Зене Фолькман было лишь двадцать два года, но значительную часть своего детства она провела у деда и бабки и от них унаследовала ностальгию по Германии прошлого — протестантской Германии аристократов и Handkuesse [18] , серебряных «цеппелинов» и студенческих дуэлей. Это была kultiviertes [19] Германия передовой музыки, промышленности, науки и литературы, имперская Германия, управляемая из великого города-космополита Берлина умелыми и неподкупными пруссаками. Это была Германия, которой она никогда не видела, Германия, которой никогда не существовало.

Зена подготовилась к Kaffee-Trinken [20] очень тщательно, это было демонстрацией ее ностальгии. Тончайший фарфор, в который она наливала кофе, вилки из чистого серебра, которыми мы ели фруктовый пирог, и миниатюрные узорчатые салфетки, которые мы прикладывали к губам, — все это было составной частью типично немецкой церемонии. Такую сцену можно наблюдать в процветающих пригородах сотни западногерманских городов.

В шелковом коричневом платье ниже колен с кружевным воротником она выглядела доброй немецкой Hausfrau [21] . Ее длинные темные волосы были разделены на две косы и свернуты так, что образовывали старомодную прическу «наушники», по существу неизвестную за пределами Германии. Да и Вернер, сидевший в кресле с видом этакой дружелюбной гориллы, вырядился в светло-коричневый костюм и галстук в полоску. Я слишком хорошо понимал, что моя старая, промокшая, с открытым воротом рубашка была не совсем de rigeur [22] . То же можно было сказать и об испачканных нейлоновых брюках, на которые я невольно обращал внимание, держа на коленях чашечку с кофе.

Пока Зена находилась на кухне, я рассказал Вернеру о своей экскурсии в загородный дом Бидермана, о русских, которых мне довелось там увидеть, и об исповеди Бидермана передо мной. Вернер отреагировал не сразу. Он повернул голову к окну и смотрел туда некоторое время. На закусочном столике стояла большая пепельница, куда были аккуратно сложены осколки разбитой чашки и блюдца. Вернер переставил пепельницу на тележку, на которой стоял телевизор. С шестого этажа квартиры открывался вид на весь Мехико. Темное небо низко нависло над городом. Дождь обрушивался на улицы и дома полосами, которые можно наблюдать только во время тропических ливней. До возвращения Зены с кухни Вернер не проронил ни слова.

— Бидерман всегда был одиночкой, — наконец заговорил он. — У него есть два брата, но все деловые решения принимает сам Пауль. Ты знал об этом?

Пока что разговор шел ни о чем, но теперь здесь присутствовала Зена, и я не мог решиться начать серьезный разговор, не будучи уверен, как много можно сказать при ней.

— И оба брата участвуют в бизнесе? — спросил я.

— Старик Бидерман разделил акции на всех пятерых — двух дочерей и трех сыновей. Но все они доверили Паулю решать все вопросы, — пояснил Вернер.

— А почему бы и нет? — вступила в разговор Зена, отрезая мне кусок фруктового пирога. — Он умеет делать деньги, а остальные — только тратить.

— Ты его никогда не любил, да, Берни? — спросил Вернер. — Да, ты действительно никогда не любил Пауля.

— Я его почти не знал, — ответил я. — Он перешел потом в какую-то модную школу. Я помню его отца. Он давал мне порулить грузовиком. Мы ездили по их двору, он нажимал на газ и тормоза, а я крутил баранку. Я тогда был еще совсем маленький. Вот старика Бидермана я действительно любил.

— Такой грязный, захламленный двор был, — вспомнил Вернер — скорее для Зены, чем для меня. А может, он вспоминал это для самого себя и самому себе рассказывал. — А для нас, детей, играть там было сущим удовольствием. Будто в стране чудес. — Он принял от Зены свой кусок пирога. Ему она отрезала поменьше: хотела, чтобы он похудел. — Пауль хорошо учился. Старик гордился им, но между ними стало мало общего, когда Пауль вернулся домой со всеми своими знаниями и степенями. У старика Бидермана не было достаточного образования, он бросил школу в четырнадцать лет.

— Это был настоящий берлинец, — продолжил дальше я. — Бизнесом своим правил деспотично. Но знал по именам всех шоферов своих грузовиков и рабочих. Когда он был чем-то недоволен, то ругался на них почем зря, а когда праздновали что-нибудь — пил вместе с ними, и крепко. Они приглашали его на свадьбы и крестины, он ни одних похорон не пропускал. Когда их профсоюз раз в год организовывал пикник на природе, его всегда приглашали. Без него другие не пришли бы.

— Ты говоришь о части его бизнеса — об автоперевозках, — вставил Вернер. — Так это была лишь малая часть всего дела.

— Но с этого старик начал, и это была единственная часть его империи, к которой он был привязан душой.

На кухне запищал таймер, но Зена не шелохнулась. Таймер замолк, и мне подумалось, что женщина-индианка где-то здесь, но ей запретили входить к нам.

— На транспортных перевозках он только терял деньги, — подчеркнул Вернер.

— Ну и вот. Когда Пауль вернулся в Берлин после прохождения курса менеджмента в Соединенных Штатах, первое, что он сделал, — продал транспортную компанию и отправил отца на покой.

— Ты так об этом говоришь, Берни… Вот поэтому ты так сильно и не любишь его, да?

Я сделал пару глотков кофе. У меня стало складываться впечатление, что Зена не оставит нас одних и не даст поговорить о деле. И я продолжил разговор на отвлеченную тему.

— Это убило старого Бидермана. Когда это дело прикрыли и руководство компанией стало осуществляться из Нью-Йорка, ему незачем стало жить. Помнишь, как он, бывало, целыми днями просиживал в кафе Лойшнера и рассказывал о старых временах любому, кто готов был его слушать? И даже нам, ребятишкам.

— Сейчас такие времена пошли, — поддержал беседу Вернер. — Компаниями управляют компьютеры. Процент прибыли крайне мал. И ни один менеджер не смеет оторвать глаз от бумаг, чтобы узнать, как зовут его сотрудников. Такова цена, которую приходится платить за прогресс.

Зена взяла пепельницу с осколками. Я даже подумал, что Вернер специально разбил посуду, чтобы на короткое время освободиться от опеки Зены. Она прихватила и кофейник и вышла на кухню. Я тут же выпалил:

— Дики видел Фрэнка Харрингтона в Лос-Анджелесе. Очевидно, Дики решил попытаться вербануть Эриха Штиннеса.