Чтение онлайн

Я знал, что рано или поздно Джиллспай потребует, чтобы я рассказал про базу «Хасбайа», избежать этого не удастся. Я ожидал, что он перейдет к этой теме после ланча, но вместо этого, вежливо попросив темноволосую женщину подождать несколько минут с вопросами, он еще раз велел рассказать о тех самых пятидесяти трех «Стингерах».

Дело в том, что ни ФБР, ни ЦРУ не смогли обнаружить ни малейших свидетельств в подтверждение моего рассказа о встрече в Майами и о продаже ракет. Джиллспай показал мне фотографии складского помещения неподалеку от ипподрома в Хайалиа, я даже опознал это строение, но при обыске склада ничего не обнаружили, а в досье разведслужб кубинцы Альварес или Карлос не значились. Пригласив меня в библиотеку на вечернее собеседование, Джиллспай сообщил, что номер телефона в Ирландии, который я ему дал, установлен, как оказалось, в лавке религиозных статуэток, принадлежащей шестидесятивосьмилетнему холостяку. С другой стороны, Брендан Флинн, которого ирландская полиция подвергла проверке в связи с моей версией о встрече в Майами, с радостной готовностью заявил, что он в это время находился на конференции о будущем Ирландии, проходившей в Утрехтском университете. Джиллспай сказал мне, что два весьма уважаемых профессора международного права и священник голландской реформистской церкви подписали под присягой показания, подтверждающие алиби Брендана. Я расхохотался. Брендан – мастер своего дела.

– Такие достойные люди не могут лгать! – урезонил меня Джиллспай.

– Эти мерзавцы будут лгать, невзирая ни на что. Да бросьте вы, Джиллспай! Академики и церковные деятели? Они обожают террористов! Они из кожи лезут вон, доказывая, что террористы делают богоугодное дело. А в особенности голландцы! Я бывал на этих чертовых конференциях в Голландии. Голландцам очень скучно жить, и поэтому они поддерживают всяких негодяев. Заявите в Утрехте, что вы террорист, и сразу же полдюжины пасторов и шесть академиков примутся усердно лизать вам задницу. Это алиби – фальшивка.

– А Майкл Эрли? Два бостонских адвоката готовы подтвердить, что он давал показания под присягой об этом дне.

– Вы верите американским адвокатам? А Марти Дойл? Вы допрашивали его?

– Он утверждает, что весь день возил Майкла Эрли в Бостоне и в его окрестностях.

– Он лжет! Он отвез меня на склад, затем повез меня и Брендана Флинна на аэродром Майами. Так что притащите этого мерзавца и устройте ему хорошую взбучку – он все вам расскажет.

Джиллспай вздохнул.

– Мы живем в Америке и должны соблюдать законные процедуры. – Он посмотрел на меня с укором. – Я должен к тому же сказать вам, – продолжал он, – что британские и ирландские власти ничего не слышали о «Стингерах», решительно ничего.

– Я видел одну ракету.

– Да, так вы утверждаете. – Было очевидно, что он не верит мне. – Мы будем продолжать наблюдение, – сказал он без особого воодушевления, а затем повернулся к темноволосой женщине, которая терпеливо ждала, когда закончится наша дискуссия о «Стингерах» и алиби. – Вы хотели обсудить некоторые вопросы с мистером Шэнненом?

– «Хасбайа», – сказала она коротко.

Я повернулся к ней. Дрова в камине трещали и шипели.

– Простите? – сказал я.

– «Хасбайа».

Разумеется, им не терпелось узнать про учебную базу в «Хасбайа». Даже одна мысль об этом заставляла меня содрогнуться. Я физически ощущал испытующий взгляд Кэрол Эдамсон.

– Да, я бывал в «Хасбайа», – сказал я как можно непринужденнее.

– И часто вы там бывали?

– Довольно часто.

– Два раза, десять, двадцать? – Женщина, задававшая вопросы, нахмурилась.

– Восемь раз. Первый раз я приехал в 1982 году, последний – в 1986-м.

– Вы посещали учебные курсы?

«Хасбайа» – самая известная из палестинских учебных баз, своего рода высшая школа смерти. Это был не единственный в мире учебный лагерь терроризма и даже не самый крупный. В былые времена, пока не рухнула вся их система, Советы содержали полдюжины таких учебных центров. Но «Хасбайа» была звездой первой величины на этом мрачном небосклоне.

– Вы обучались там? – с надеждой спросила женщина.

– Нет. Моя миссия состояла только в том, чтобы представлять курсантов.

Я объяснил, что никто не может попасть в лагерь «Хасбайа» или в любой другой палестинский учебный лагерь, если не будет представлен официально кем-нибудь, кому доверяли палестинцы, а я был тем лицом, которое удостоверяло, что человек, которого я привел в лагерь, является именно тем, за кого себя выдает, а не американским или израильским агентом.

– Итак, вы сопровождали в лагерь восемь человек из организации ИРА?

– Четырех человек из ИРА, трех басков и еще одну женщину. – Вообще-то ИРА считала, что ее люди не нуждаются в обучении на стороне, но время от времени они все же посылали туда кое-кого из своих людей.

– А сколько времени требовало такое представление? – спросила женщина. – День?

– Пять минут. Я приводил человека к коменданту в его офис, здоровался – и все, моя миссия была закончена.

– А потом вы уезжали?

– Когда как. Иногда они приглашали меня погостить несколько дней.

– Расскажите про лагерь.

Я описал лагерь. Он был выстроен на территории старого виноградника на склонах долины Бека в Ливане. Большая ее часть использовалась как полигон, где палестинских беженцев готовили для диверсионных и штурмовых операций. На вершине холма находился самый секретный участок, где террористы доводили до совершенства свое искусство устраивать засады, убивать и разрушать. Согласно господствовавшему в «Хасбайа» вероучению, смерть – главное средство устрашения. И пока люди боятся смерти, убийство – лучший друг террористов. Но для того, чтобы смерть приносила пользу, с ней нужно хорошо познакомиться. Поэтому в лагере «Хасбайа» смерть входила в качестве обязательного предмета в программу обучения. Каждый обучающийся, прибывая сюда, знал, что здесь можно умереть. Проявить слабость перед лицом смерти означало показать свою непригодность для дела.

Джиллспай прервал меня.

– Давайте проясним это. Вы говорите, что учащиеся в лагере умирали?

– Иногда. – Я помолчал. Я думал о Ройзин, но заговорил о другой американской девушке, которая прибыла в «Хасбайа» полная энтузиазма и готовая изменить мир. – Ее звали Кимберли Сиссонс, – сказал я, – она приехала из Коннектикута. Кажется, ее отец был адвокатом в одной корпорации. Она окончила Гарвардский университет.

– Вы сказали, что они убили ее? – задала вопрос женщина из Лэнгли.

– Да.

– За что? – спросил как всегда педантичный Джиллспай.

– Им не нужно для этого причин. – Я опять замялся, не зная, как объяснить необъяснимое. – Вы служили в армии? – обратился я к Джиллспаю.

– В корпусе морской пехоты.

– Ну так вот, мне говорили, что иногда в армии или на флоте новобранцу дают живого кролика и говорят – это и есть твой обед. Если у него не хватает решимости убить кролика, он остается голодным. Я думаю, именно так они обращаются с девушками в лагере «Хасбайа».

Джиллспай и женщина некоторое время смотрели на меня в изумлении.

– С девушками? – спросила темноволосая женщина.

– Убивали девушек из западных стран. Обычно.

– Это что – религиозный ритуал? – вмешалась Кэрол Эдамсон.

– Скорее это связано с тем, что западные девушки имеют обыкновение спорить.

– Спорить? – Невозмутимый Джиллспай был озадачен.

– Послушайте, – попытался я объяснить, – палестинцы принадлежат к культуре, в которой роль женщины заключается в том, чтобы прислуживать мужчине. И вот приезжают американские девушки, чаще всего представительницы среднего класса, полные революционного пафоса, заимствованного у кого-то из профессоров-марксистов в Стэнфорде или Гарварде, и тут неминуемо возникают сложности. Все эти девушки – феминистки, все они любят спорить, и все они с собственными культурными принципами, это у них уже в крови. Им очень трудно усвоить, что, оказывается, их место в революции – где-то между вшивой наложницей и немытым палестинцем. – Я пытался говорить бесстрастным тоном, но мои руки под столом дрожали. Темноволосая женщина молча смотрела на меня.