Чтение онлайн

Никогда еще план мироздания так не удовлетворял его! Он был почти утешен в потере Лика.

Когда, после продолжительного чтения, он напал на фразу, робко намекавшую в связи с пингвинами и полицейским, что капризный выбор сюжетов, быть может, некоторая поза, – его это задело.

– Поза! – в душе воскликнул он. – Ну и ложь! Какой осел безмозглый мог это написать!

И еще он обиделся на замечание в конце статьи, весьма хвалебной во всех отношениях, писанной специалистом, взгляды которого всегда он уважал: «Однако, как широко известно, суждения современников в подавляющем большинстве своем оказываются ложными, и нам следует об этом помнить, выбирая нишу для нашего кумира. Только время может установить истинную цену Прайама Фарла».

Напрасно шептала ему скромность, что суждения современников и впрямь обычно ложны, и это широко известно. Ему от этого было не легче. Было неприятно. Всякое правило имеет исключения. И если в статье великого знатока был хоть какой-то смысл, этой концовкой он абсолютно все испортил. Время, время! Да к черту время!

Только дойдя до последней строчки самой паршивенькой вечерней газетенки, он наконец взбесился. Большинство газет оправдывало скудость биографических деталей тем, что Прайам Фарл был совершенно неизвестен в английском обществе, был склонен к уединению, терпеть не мог публичности, был нелюдим и прочее. Этот «нелюдим» как-то покоробил; но когда самая паршивенькая вечерняя газетенка бухнула сплеча, что всем были известны его странности, вот тут он взвился. Тут уж ни скромность, ни философическое расположенье духа не в силах были успокоить его вполне.

Странности! Скажите! Интересно, что они еще выдумают?

Нет, да по какому праву?..

Между четвертью и половиной двенадцатого он сидел один за столиком в ресторане отеля «Гранд Вавилон». Вестей о миссис Чаллис у него не было; она не поспешила телеграфировать на Селвуд-Teppac, как он отчаянно надеялся. Зато в вещах Генри Лика, благополучно доставленных посыльным с Саут-Кенсингтон-Стейшн, он обнаружил свой старый фрак, не слишком даже старый, и он облекся в этот фрак. Желание повращаться неопознанным в элегантном обществе завсегдатаев дорогих отелей, в обществе, к какому он привык, напало на него. Ему вдобавок есть хотелось. А потому он спустился в знаменитый ресторан, широко смотревший большими окнами на залитое ярким светом великолепие набережной Темзы. Бледно-кремовая зала была набита дорогостоящими женщинами и дорогоплатящими мужчинами, и официантами в серебряных галунах, чьи ловкие, нечеловечески бесшумные услуги стоили не менее четырех пенсов за минуту. Музыка, полуночный насущный хлеб любви [243] , текла почти бесшумно по подсвеченному воздуху. То была самая прекрасная имитация римской роскоши, на какую только способен Лондон, и после Селвуд-Террас, после изысков зеркального дворца без чаевых Прайам Фарл наслаждался, как наслаждаемся мы родиной после чужих небес.

Рядом с ним был пустой столик, к которому теперь с должной помпой подводили молодого человека и великолепную даму, чья юность стекала с блистающих плеч, как палантин. И скоро Прайам Фарл подслушал следующую беседу:

Он:

– Ну, вы что будете?

Она:

– Чарли, милый, вы лучше заглянули бы сюда, вы же не можете платить такие деньги?

Он:

– А кто говорит, что я могу? Газета платит. Так что валяйте.

Она:

– Неужто лорд Назинг такой душка?

Он:

– Лорд Назинг ни при чем. Это наш новехонький главный, специально выписанный из Чикаго.

Она:

– И долго он продержится?

Он:

– Сто вечеров, скажем, столько, сколько будет идти ваша пьеса. А потом – за полгода в зубы и под зад коленом.

Она:

– И сколько он получит в зубы за полгода?

Он:

– Три тыщи.

Она:

– Ой, мне столько не получить.

Он:

– Ну и мне тоже. Но мы-то с вами не родились в Чикаго.

Она:

– Мне десять тысяч долларов предлагали, между прочим, чтоб я туда поехала.

Он:

– Чего ж вы мне не сказали в интервью? Я два антракта угробил, выуживая из вас что-нибудь стоящее, а вы, оказывается, такое прятали за пазухой. Нельзя так поступать со старым преданным поклонником. Я это вставлю. Poulet chasseur? [244]

Она:

– Ой, нет. И помыслить не могу. Я на диете, как, вы не знали? Никаких соусов. Ни сахару. Ни хлеба. Ни чая. И в результате я шесть кило за полгода скинула. Ужас как раздаваться было начала.

Он:

– А это можно вставить?

Она:

– Только попробуйте!

Он:

– Ну что ж тогда? Зеленый салат и «Перье» с содовой? Я тоже на диете.

Официант:

– Салат зеленый, «Перье» с содовой? Слушаю, сэр.

Она:

– Что-то у вас невеселый вид.

Он:

– Веселый! Какое! Вы себе не представляете терзаний моей души. Думаете, раз специальный корреспондент «Рекорд», так у него и души нет.

Она:

– Книжки этой, верно, начитались – Омар Хайям – только о ней и разговору. Или как там она называется?

Он:

– А-а, Омар Хайям дошел и до театрального мира? Значит, в конце концов, земля все-таки вертится!

Она:

– Подбавьте-ка мне чуточку соды. И убавьте наглости. Ну а какую же книгу вы мне прикажете читать?

Он:

– Сейчас социализм в большом ходу. Почитайте Уэллса о социализме. Через годик-другой он завоюет театральный мир.

Она:

– Уж будьте уверены! Уэллса не терплю. Вечно он взбивает всякие подонки. Против пены я не возражаю, а насчет подонков – благодарю покорно! Что это они там играют? Что вы сегодня делали? И это салат? Нет-нет! Не надо хлеба! Вы что – не слышите? Вас спрашивают.

Он:

– Да из-за Прайама Фарла совсем с ног сбился.

Она:

– Прайам Фарл?

Он:

– Ну – художник. Вы знаете.

Она:

– Ах да! Он! Я плакаты видела. Умер, кажется. Что-нибудь таинственное?

Он:

– Еще бы! Все дико странно! Богат был сказочно! А умер в дыре какой-то на Пулэм-роуд. И слуга исчез. Мы первые узнали об этой смерти, потому что у нас связь установлена со всеми лондонскими конторами такого рода. Между прочим, это не для распространения – наш маленький секрет. И Назинг тут же послал меня писать историю.

Она:

– Историю?

Он:

– Ну, подробности. У нас на Флит-стрит так называется, «история».

Она:

– Какая прелесть! И много интересненького накопали?

Он:

– Не то чтоб очень. Я повидал его кузена – Дункан Фарл, адвокат на Клемент-лейн, он и узнал-то, потому что мы ему телефонировали. Но он мне почти ничего не пожелал рассказывать.

Она:

– Скажите! Нет, я надеюсь, там кроется что-то ужасное.

Он:

– А вам-то что?

Она:

– Ну, хочется явиться на дознание или в полицию, да мало ли. Я всегда поддерживаю дружбу с этим миром. Дико волнительно – сидеть на этой их скамье.

Он:

– Дознания никакого не предполагается. Хотя тут много непонятного. Видите ли, Прайам Фарл никогда не жил в Англии. Вечно за границей. По этим иностранным отелям вечно мотался.

Она (после паузы):

– Я знаю.

Он:

– Что именно вы знаете?

Она:

– Даете слово, что не будете трепаться?

Он: