Чтение онлайн

Мой муж не хотел убивать Энни Дойл, но лживая оборванка заслужила. Когда мы оправились от первого шока, я постаралась убедить его больше не говорить о ней. Запретила любые упоминания до тех пор, пока мы не подтвердим свои алиби и не скроем возможные улики. Все это его ужасно расстроило, и я решила, что надо продолжать жить как ни в чем не бывало. И хотя мы не говорили об этом, я не переставая прокручивала в голове события той ночи, каждый раз мечтая изменить какой-нибудь один элемент, одну деталь; но факты есть факты, и надо с ними мириться.

Это произошло 14 ноября 1980 года. Мы обо всем условились заранее. Не об убийстве, а о встрече, во время которой мы сможем проверить ее и в случае проблем затребовать свои деньги назад. Я минут двадцать гуляла по берегу, высматривая, не попадется ли мне кто-то из людей, но беспокоиться было не о чем. В эту особенно промозглую ночь пляж был пуст. Удостоверившись, что я одна, я села на скамейку и стала ждать. Суровый ветер гнал за собой волны, и я плотнее укуталась в кашемировое пальто и приподняла воротник. Вскоре подъехал Эндрю и припарковался неподалеку от моего наблюдательного пункта согласно моим инструкциям. Я следила за ними примерно с тридцати ярдов[2]. Я велела ему побеседовать с ней. Но и сама хотела на нее поглядеть, чтобы оценить ее пригодность. Они должны были выйти из машины и пройти мимо меня. Но этого не произошло. Прождав десять минут, я поднялась и пошла к машине проверить, что происходит. Подойдя поближе, я услышала громкие голоса. А потом увидела, что они дерутся. Пассажирская дверь распахнулась, и Энни попыталась вырваться. Но он втащил ее обратно внутрь. Я увидела его руки, сомкнутые на ее горле. Я смотрела, как она сопротивляется, и на секунду погрузилась в подобие транса, усомнившись, не плод ли это моего воображения. Но быстро пришла в себя, поборола растерянность и побежала к машине.

– Хватит! Эндрю! Что ты делаешь?!

Мой голос звенел в моих собственных ушах, а глаза Энни в ужасе и шоке метнулись ко мне, прежде чем закатиться.

Он сразу же ее отпустил, и она с булькающими хрипами откинулась назад. Энни была почти мертва, но не до конца, так что я схватила здоровый противоугонный замок, валявшийся у ее ног, и ударила по черепу – всего один раз. Полилась кровь, Энни слегка дернулась, а потом – тишина.

Не знаю, почему я это сделала. Инстинкт?

Она выглядела младше своих двадцати двух. Я разглядела ее за вульгарным макияжем и крашеными, почти иссиня-черными волосами. От деформированной верхней губы к ложбинке под носом шел неровный белый шрам. Я удивилась, что Эндрю никогда о нем не упоминал. Во время борьбы с одного ее плеча слезла куртка, и я заметила кровавые болячки на сгибе локтя. На лице девушки осталось саркастичное выражение: ухмылка, которую не смогла стереть смерть. Мне нравится думать, что я сделала этой девочке одолжение, как будто освободила раненую птицу от страданий. Но она не заслуживала такой доброты.

Эндрю всегда был вспыльчивым – взрывался из-за мелких, незначительных вещей, а потом почти сразу чувствовал раскаяние и успокаивался. Но в этот раз он впал в настоящую истерику: его вой и крики мертвого могли разбудить.

– Ох, господи! Ох, боже мой! – продолжал повторять он, как будто Иисус Христос мог что-то изменить. – Что мы наделали?

– Мы? – возмущенно переспросила я. – Ты сам ее убил!

– Она смеялась надо мной! Ты была права по поводу нее. Она сказала, что я просто чурбан, и угрожала пойти в прессу. Она собиралась меня шантажировать. Я вышел из себя. Но ты… Ты завершила дело, а с ней все еще могло быть в порядке.

– Даже не… Не смей такого говорить! Идиот, кретин!

На его лице изобразилось жалкое страдальческое выражение. Во мне проснулось сочувствие. Я сказала ему взять себя в руки. Надо было вернуться домой до Лоуренса. Я велела Эндрю помочь мне затащить труп в багажник. Он сквозь слезы выполнил мои указания. Я взбесилась, увидев внутри клюшки для гольфа, которыми уже год никто не пользовался; они занимали большую часть пространства, но, к счастью, тело было ожидаемо стройное, легкое и по-прежнему гибкое, так что мы смогли запихнуть ее внутрь.

– Что мы будем с ней делать?

– Не знаю. Надо успокоиться. Решим все завтра. А сейчас надо ехать домой. Что ты о ней знаешь? У нее есть семья? Кто-нибудь будет ее искать?

– Я не знаю… Она… Она вроде как упоминала сестру?

– Прямо сейчас никто не знает, что она мертва. Никто не знает, что она пропала. Нужно, чтобы так все и оставалось.

Когда в четверть первого ночи мы вернулись домой в Авалон, по теням в окне я поняла, что в комнате Лоуренса горит прикроватная лампа. Мне правда хотелось успеть домой до его возвращения, послушать, как прошел его вечер. Я сказала Эндрю налить нам бренди и пошла проведать сына. Он раскинулся на кровати и не пошевелился, когда я взъерошила ему волосы и поцеловала в лоб. «Спокойной ночи, Лоуренс», – прошептала я, но он крепко спал. Я выключила лампу, закрыла дверь его спальни и пошла в ванную за валиумом, прежде чем спуститься вниз. Нужно было сохранять спокойствие.

Эндрю дрожал с головы до ног.

– Господи боже, Лидия, у нас ужасные проблемы. Может, позвонить в полицию?

Я наполнила его бокал и долила себе остатки из бутылки. Он был в шоке.

– И навсегда сломать Лоуренсу жизнь? Завтра новый день. Потом мы со всем разберемся, но, что бы ни случилось, мы должны прежде всего думать о Лоуренсе. Он не должен ничего знать.

– О Лоуренсе? При чем тут он? Что насчет Энни? О господи, мы убили ее, своими руками! Нас посадят в тюрьму!

Я не собиралась в тюрьму. Кто тогда позаботится о Лоуренсе? Я похлопала Эндрю по руке, стараясь успокоить.

– Мы все решим завтра. Никто нас не видел. Никто не сможет связать нас с девчонкой. Она бы постыдилась кому-то рассказывать, что собирается сделать. Нам просто нужно решить, куда деть тело.

– Ты уверена, что никто нас не видел?

– На берегу не было ни души. Я специально прошлась, чтобы удостовериться. Иди в постель, милый. Завтра все наладится.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я выдержала его взгляд.

– Это не я ее задушила.

По его щекам потекли слезы.

– Но, может, если бы ты ее не ударила…

– То что? Она бы умерла медленнее? Или получила поражение мозга на всю жизнь?

– Мы могли бы сказать, что так ее и нашли!

– То есть ты сейчас хочешь поехать обратно, выбросить ее, позвонить в скорую из телефонной будки, а потом объяснять, что ты делал на набережной в первом часу ночи?

Эндрю посмотрел на дно стакана.

– Но что нам делать?

– Иди спать.

Пока мы спускались по лестнице, я услышала шум стиральной машинки. Я удивилась: с чего это Лоуренс решил устроить стирку в пятницу вечером? Это было совсем на него не похоже. Но это напомнило мне, что наши с Эндрю вещи тоже неплохо бы постирать. Мы оба разделись, и я отложила стопку вещей на утро. Почистила нашу обувь от песка и подмела полы, где мы ходили. Песок из совка я вытряхнула в сад, на выступающий участок травы под кухонными окнами. На секунду мой взгляд остановился на куске земли. Я всегда хотела разбить здесь клумбу.

Когда чуть позже я скользнула в постель, то приобняла дрожащую фигуру Эндрю, он повернулся ко мне, и мы занялись любовью, прижимаясь и впиваясь друг в друга, как двое выживших после чудовищной катастрофы.

Вплоть до прошлого года Эндрю был очень хорошим мужем. Наш брак оставался крепким на протяжении двадцати одного года. В свое время он очень впечатлил моего папу. На смертном одре папа признался, что с легким сердцем оставляет меня в таких хороших руках. Эндрю был его стажером в «Хайленд энд Голдблатт». Папа взял Эндрю под крыло и сделал его своим протеже. Однажды, когда мне было двадцать шесть, папа позвонил домой и сообщил, что к нам на ужин придет особый гость и мне стоит приготовить что-нибудь вкусненькое и сделать прическу. «Никакой помады», – сказал он тогда. У папы был пунктик на макияж. «Не выношу этих разукрашенных лахудр!» – говорил он об американских кинозвездах. Папины взгляды бывали очень радикальны. «Ты моя прекрасная дочь. Не стоит покрывать позолотой лилию».

Мне стало любопытно, что это за гость, ради которого мне надо приодеться. Конечно, стоило догадаться, что папа запланировал нас свести. Но ему не пришлось особо утруждаться. Эндрю воспылал ко мне с первого взгляда. И приложил все усилия, чтобы очаровать. Он говорил, что готов ради меня на все. «Я не могу отвести от тебя глаз», – говорил он. И действительно, его взгляд следовал за мной повсюду. Он постоянно называл меня своей наградой, своим бесценным сокровищем. Я тоже его полюбила. Папа всегда знал, что для меня лучше всего.