Чтение онлайн

Бывшая жена хмыкнула, но после произнесла:

– Погоди, я оденусь. Поговорим на кухне.

– А я пока составлю тебе компанию, – сказала мне дочь.

– А ты отправишься в постель прямо сейчас, – приказал ей Коулман.

Для афроамериканца у него была достаточно светлая кожа, и он был очень недурен собой. Примерно моего роста и примерно на десять лет моложе моей бывшей. Он работал в банке, занимался инвестициями и очень неплохо зарабатывал. Но при этом он был собственником или по меньшей мере предпочитал все контролировать. И я очень ценил в нем эту черту характера, потому что именно она отвращала мою дочь.

Злобный взгляд, которым она его прожгла, на лице семнадцатилетней девочки мог смотреться уморительно, но настанет день, когда Коулман и Моника познают всю ненависть, что скрывалась за ним.

– Конечно, – сказала Эйжа. Потом чмокнула меня в щеку и прошептала: – Спокойной ночи.

А я прошел через гостиную на первом этаже, потом – через маленький обеденный зал – прямо в угловую кухню. Присел к небольшому столу, где семья из трех человек завтракала, а иногда и ужинала. И задумался о том, как повести тот важный разговор, который был необходим. ЖИС обозначало в нашей кодовой системе жизнь и смерть. Услышав это, Моника поняла, что у меня к ней серьезное дело.

Четверть часа спустя в кухню вошла Моника в бирюзовом спортивном костюме. За ней следом Коулман в джинсах и черной футболке.

– Ну? – осведомился он. – И в чем дело?

– Вели ему уйти, – сказал я бывшей жене.

– В моем доме ты мне указывать не будешь, – отчеканил Коулман.

– Прошу тебя, милый, пожалуйста, – почти шепотом попросила Моника.

Но он хотел драки. Я – тоже. Однако вместо этого он резким движением повернулся, прошагал через комнаты на лестницу и поднялся в спальню, как Румпельштильцхен [205] после каторжного дня добычи золота на Уолл-стрит.

Когда оба мы убедились в том, что он ушел, Моника спросила:

– Так в чем дело?

– Вечно ты ко мне цепляешься, Эм, – ответил я. – То пишешь письма с угрозами, то твои адвокаты их пишут, а еще время от времени ты пытаешься достать меня через Эйжу-Дениз. Здорово! Настоящая битва. Я же не прихожу к тебе и не спрашиваю, почему ты не попыталась сделать хоть что-то, чтобы помочь мне, отцу твоей дочери, когда меня пытались похоронить в тюрьме.

– И ты сам знаешь почему, – Моника проповедовала, как Моисей с горы.

– И поэтому ты допустила вот это? – я провел пальцем по длинному шраму на своей щеке.

– Я тебя не резала, – отозвалась она.

– Но ведь ты могла это предотвратить. Вывернуть семейную копилку и внести за меня залог.

– Мне надо было думать о дочери. И о ее будущем.

– Ну да, – с этим я в какой-то мере был согласен. – И наилучший путь для этого – обязать меня оплачивать расходы.

– Расходы на жизнь оплачивает Коулман.

– Но и лишний чек не помешает. Я к тому, что даже его зарплаты в миллион может не хватить, чтобы утрясти все дела в Колумбии.

– Что тебе нужно, Джо?

– Да вот хотелось бы, чтобы ты не подставляла меня под пули.

У нее был вид невинной девочки, вынужденной выслушивать бредни идиота.

– Когда ты звонила Бобу Эйкерзу, – продолжил я, – ты не знала, каковы обстоятельства на самом деле.

Взгляд ее перестал быть отсутствующим.

В юности Моника была красива. Очень темнокожая, с чертами лица, неуловимо нашептывающими о Западной Африке. Она была влюбленной, сексуальной, умной и верной. А я предал ее – и этому нет прощения! – и этого хватило, чтобы она оставила меня гнить в тюрьме Райкерс.

– Ты предупредила человека, которого я веду, что за ним слежка, и это вполне могло стоить мне жизни. А что если я вдруг решу покопаться в делишках Коулмана? Как ты думаешь, какая грязь может вылезти наружу?

Я знал по крайней мере часть ответа на этот вопрос. Уверен, она тоже.

– Я… я никогда не слышала о человеке по имени Боб Эйкерз, – вяло запротестовала она. – Это, кажется, политик?

– Он дал мне номер того, кто его предупредил. Это номер твоего сотового.

– Коулман тут ни при чем.

– Ты можешь подать на меня в суд, если я просрочу платеж по алиментам больше чем на шесть календарных дней. Можешь рассказать нашей дочери о том, что же я такого сделал, что тебя так взбесило, – принялся перечислять я. – Но если ты еще раз влезешь в мою работу, то сильно об этом пожалеешь. Я пущу твою прекрасную спокойную жизнь ко дну, да так, что больше не вынырнешь. Это ясно?

Ответа я ждать не стал. Поднялся и через парадную дверь вышел на улицу.

Воздух был прохладен. И мне это нравилось.

Квартира, где я живу, находится прямо над офисом. Потолки тут тоже высокие, два великолепных окна, выходящих на оживленную улицу с отреставрированными фасадами, а на окнах – от потолка до пола – темно-красные занавески из легкой ткани, каким-то неведомым образом изготовленной из бамбука. По ночам я открываю занавески и не забочусь о том, что кто-то подсмотрит за тем, что происходит в моей комнате. Зевак ослепит свет уличных фонарей. Вся квартира, собственно, и состоит из одной большой комнаты и уборной. Там отличная, утопленная в пол ванна, в комнате – огромная двуспальная кровать на невысоком постаменте и стол красного дерева, которому уже больше ста лет.

Я включил настольную лампу, оставив остальную часть комнаты утопать во тьме, и открыл полную документов сумку, которую принесла мне Уилла.

Либо сама Уилла, либо ее босс обладали незаурядным организаторским талантом. Сверху на кипе бумаг лежала синяя папка, в которой была вполне систематизированная информация по защите Свободного Мэна (он же Леонард Комптон). Тут были данные о его личной жизни, политических делах, о работе, о военном опыте, а также обо всех событиях, предшествовавших той ночи, когда убили офицеров Валенса и Прэтта.

К странице с оглавлением была приложена фотография девять на двенадцать – улыбающаяся темнокожая женщина средних лет. Улыбка обнажала золотой зуб – один из верхних передних, – а в глазах отражались и ум, и уверенность. Под фото красной лентой струилась подпись: Джоанна Мадд. Наверняка Уилла Портман поместила туда это фото потому, что исчезновение мисс Мадд само по себе заслуживало отдельного расследования.

Когда Мэн еще носил имя Леонард Комптон, он служил в армии в чине старшего сержанта и был рейнджером. Много заслуг было на его счету и много медалей, что по меньшей мере давало намек на его храбрость и патриотизм. Отслужив в армии, он поступил в Городской колледж, а потом и сам стал школьным учителем в Верхнем Манхэттене. Там он усердно трудился, стараясь, чтобы его воспитанники – и мальчишки и девчонки – не попали в беду.