Чтение онлайн

Угроза революции в тылу (как произошло в 1917–1918 гг.) была отчетливо сформулирована «Известиями» и могла быть безошибочно понята всеми участниками, а также секциями зарубежных коммунистических партий, подчиняющихся указаниям Коминтерна в Москве.

Без коллективных действий против агрессии «капиталистам» не остается ничего, кроме как продолжать умиротворять «диктаторов» — захватчиков (классификация, которую авторы «Известий» наверняка не собирались применять к московскому вождю). Следовательно, у капиталистов скоро ничего не останется защищать. Капиталисты — французские были упомянуты особо — были обречены, если они что-либо сделают, и обречены, если не сделают ничего.

Согласно аналитикам германского посольства, статья в «Известиях» показала, что Советский Союз, учитывая его недавнее разочарование неудачей западных держав противостоять Берлину, тем не менее пока еще не решился принять новую линию в замену «коллективной безопасности» [361] . Учитывая, что представители Сталина проповедовали от его имени одновременно несколько несопоставимых внешнеполитических линий, важной задачей было выяснить, которая из этих линий в конце концов заменит «коллективную безопасность», все еще декларируемую пропагандистами Сталина устно и печатно. Как обычно, исполнение предназначалось другим и без какого-либо определенного вклада со стороны Кремля. То есть сторонникам (среди них влиятельные партии на Западе, избегавшие чтения «Краткого курса» с его ссылкой на «новый период»), верившим, что Кремль связан обещанием «коллективной безопасности», были адресованы не более чем слова, которые Кремль и его дипломаты повторяли специально для их ушей.

Но через несколько недель после Мюнхена Сталин развернулся на сто восемьдесят градусов на двух дипломатических фронтах. Без попытки объяснения и без публичных объявлений неожиданной смены направления он взялся за улучшение двусторонних отношений и с Польшей, и с Германией. Однако в то же время, 23 октября, «Известия» снова напали на Мюнхенское соглашение, от которого Германия получила прямую выгоду, а Польша — непрямую. Казалось, что Кремль не мог привернуть кран пропаганды даже тогда, когда это требовалось для соответствия с существующей политической линией, но, разумеется, никогда не было лишь одной существующей линии в советской внешней политике. В статье «Известий» от 23 октября сталинский автор смело предсказал, что Германия и западные державы вновь вступят в конфликт и что Западу понадобится помощь Советского Союза. Он предоставит решающую мощь для противостояния «организаторам войны». По мнению автора, политики Европы знают, что «СССР выполнит свои европейские обязательства» [362] . Но именно в этом сомневались многие мудрые головы по всей Европе.

Прошел еще месяц. 21 ноября, вопреки некоторым сообщениям об улучшении польско-советских отношений, авторы «Известий» сочли нужным вновь раскопать план Германии разделить Польшу. Как и Потемкин ранее, они взялись за перья в защиту национальных меньшинств Польши. Судьба Польши может стать такой же, как судьба Чехословакии, предсказывали они. Западные земли Польши могут отойти Германии. «Карпатская Украина», тогда еще часть Чехословакии (но «население считает себя этнической частью великого украинского народа»), «может [вместе с соседней польской Галицией] стать славянскими Судетами». И, как зловеще заметил журналист «Известий», «в Польше есть еще и белорусы». Почему бы, предложил автор, не разбить существующую Польшу на три части, Польшу, Белоруссию и Украину, и западные земли страны не вернуть Германии? Британия и Франция бросили одного союзника, Чехословакию. Не сдадут ли они и другого, Польшу? [363] Угрозы статьи в «Известиях» территориальной целостности Польши и Чехословакии были очевидны. Но московский брат мог (и действительно вскоре так и сделал) в конце концов объединить всех славян в просторных границах, определенных Кремлем, за железным занавесом. Грядущая война предоставила Сталину такую возможность. В 1944–1945 гг. он забрал Рутению, то есть Карпатскую Русь, у Чехословакии и присоединил к Советскому Союзу, осуществив таким образом собственное пророчество 1938 г.

Как было сказано ранее, в начале октября хозяин Потемкина неожиданно изменил свой курс по отношению к Польше в открытых дипломатических контактах. Потемкин, представляя Литвинова (заболевшего, как было сказано), сообщил 10 октября польскому послу Вацлаву Гржибовскому, что Советы хотят пожать любую протянутую им руку [364] . Вскоре Гржибовский получил и неофициальное предложение резко увеличить советско-польскую торговлю [365] . Между тем начиная с октября правительство Польши оказалось под увеличивающимся и нежелательным давлением из Берлина, толкающим к полной переделке отношений с Германией [366] . Польский министр иностранных дел Йозеф Бек увидел в предложении Потемкина возможный путь к расширенным политическим дискуссиям с соседом, у которого вся история полна публичной вражды с Германией. Бек, видимо, не знал о продолжающейся кампании Москвы за раздел его страны и искал поддержки везде, где только можно.

26 октября Гржибовский и Литвинов собрались вместе для «размораживающей» политической дискуссии. Гржибовский поднял ряд вопросов и идей, одна из которых частично совпадала с предложением Сталина об увеличении торговли между двумя странами [367] . 10 ноября Бек переправил Гржибовскому — для обсуждения с Литвиновым — некоторые предложения по общему улучшению двусторонних отношений, включая торговые [368] .

Несмотря на непрекращающееся антипольское бурчание в советской прессе, казалось, что оба правительства продвигаются к примирению. Их дипломаты публично говорили о разрядке отношений. Польско-советские отношения продолжаются на основе прежних соглашений, заявили в Москве их представители. Это заявление напомнило о Пакте о ненападении 1932 г. между двумя нациями, продленном до 1945 г., и о других документах, регулирующих советско-польские отношения. Два дипломата также сообщили о своем намерении заняться давно замороженными торговыми переговорами [369] .

27 ноября было опубликовано польско-советское коммюнике [370] . Оба выступавших, Гржибовский и Литвинов, выразили желание разрешить противоречия и заняться торговыми переговорами. Коммюнике, как казалось, обоюдно укрепляло международные позиции Польши и Советов.

Риббентроп, разрабатывавший замысел Гитлера приблизить Польшу к Германии, в восторге не был. 26 ноября недовольный германский министр иностранных дел сообщил польскому послу в Берлине Йозефу Липскому, что советско-польские договоренности «нарушают дружественные польско-германские отношения» [371] . Польский посол Гржибовский также видел, что германские дипломаты в Москве не в духе. Они считали польскую кампанию на сближение с Кремлем более удачной, чем свою собственную [372] . Если немцы были недовольны, то Сталин, явно работая на то, чтобы держать Германию и Польшу подальше друг от друга, был, несомненно, более чем доволен.

Несмотря на видимое польско-советское сближение, предсказания Потемкина не прекратились. В последующие месяцы и на улице Вержбова [373] , и на Вильгель-мштрассе были получены схожие сообщения из финских источников. В январе 1939 г. финский дипломат слышал о предстоящем «четвертом разделе Польши», и об этом, по его словам, говорил в Париже французский генерал [374] . Шестью месяцами позже, весной 1939 г., Вуперт фон Блюхер, германский советник в Хельсинки, получил похожее сообщение, но от совершенно другого финского чиновника. Этот финн сказал, что о предсказанном разделе Польши говорил Потемкин [375] .

При разделе Польши Советский Союз стал бы непосредственным восточным соседом Германии. Если удивительное преобразование европейской геополитики, вызванное таким изменением, не было тем, чего хотел Сталин, почему он не призывал к международной поддержке Польши и обеспечению ее существования? Если он не желал иметь нацистского соседа, почему он позволил своим агентам декларировать будущий статус Польши как нацистской (и советской) жертвы? Судя по этому и учитывая известную склонность Сталина приписывать другим то, что он сам имел в виду, мы можем с уверенностью сказать, что задолго до лета 1939 г. он задумал сделать Польшу субъектом грядущей германской и советской агрессии [376] .

Наконец и Гитлер понял. В конце марта 1939 г., после окончательного отклонения Беком предложений о близких отношениях и о польско-германском территориальном урегулировании, навязываемых Гитлером и Риббентропом властям Варшавы в течение нескольких месяцев, фюрер был вынужден с неохотой оставить надежду превращения правительства Варшавы в своего близкого партнера. Сталин находился тогда в идеальной позиции для соблазнения неумелого и нетерпеливого фюрера к вступлению в сталинскую игру [377] . Сталин сказал Хрущеву после подписания пакта, что Гитлер «думает, что он меня обдурил, но это я его обдурил» [378] . Мы очередной раз ловим Сталина на том, что он приписывает свои мотивы другим людям, в этом случае — обманутому Гитлеру.

С отказом Бека присоединиться к Берлину польская игра Сталина стала казаться упрямому самоослепленному нацистскому вождю также и его собственной — поскольку Сталин предложил то, что казалось единственным средством, с помощью которого Гитлер, планировавший установить германскую гегемонию в северной части континента, мог обезопасить свой восточный фронт, если придется послать войска на запад против Британии и Франции. Поспешность, с которой Гитлер вступил в пакт со Сталиным в августе 1939 г., была результатом его безрассудной ставки на свою способность справиться с польской опасностью непосредственно к востоку от Германии. И на надежду, что Сталин будет придерживаться в течение хоть какого-то времени условий их договоренности о разделе большей части континента.