Чтение онлайн

Тем не менее Германия с Италией «намеревались повторить мюнхенскую игру», вновь прибегнув к угрозам и шантажу. Поэтому стоит напомнить Западу плачевные для них итоги Мюнхена, в подведении которых Потемкин прибег к противопоставлению советско-французских и советско-германских отношений. «Франция сделала все, чтобы ослабить значение франко-советского договора от 2 мая 1935 года… А вот Рапалльское соглашение между СССР и Германией еще существует». Дважды упоминалось «любезное внимание» Гитлера к советскому полпреду в Берлине 12 января, ожидавшийся приезд в Москву Ю. Шнурре. Говорилось и о немецкой нужде в советском сырье и продовольствии. И всему этому Потемкин нашел вполне правдоподобное объяснение: «Так подбирает Германия свои восточные карты для предстоящей на Западе игры. Но на случай затруднений с Францией и Англией Гитлеру нужно иметь на Востоке спокойный тыл». Заключив пакт с СССР, Германия, скажет позже В.М. Молотов, обеспечила себе «спокойную уверенность на Востоке» [965] .

Статья завершалась утверждением, что СССР «не может страшить никакая изоляция». Помимо 424 международных соглашений, писал он, на его стороне то, что «он — сильнейшая в мире военная держава», а потому без него «неразрешим ни один общий внешнеполитический вопрос, немыслимо ни одно серьезное начинание в области международной жизни».

Публикация статьи В.П. Потемкина в центральном партийном органе хорошо показывает, какое большое значение придавало сталинское руководство антизападной пропаганде. Публичные обвинения стран Запада в потворстве немецкой агрессии, порой оправданные, стали желанным аргументом для направленного против них политико-дипломатического маневра. Но шанс на сделку с Гитлером Сталин получил только тогда, когда немецкая агрессия повернула на восток, против «панской» Польши.

Незавидная судьба Австрии и Чехословакии показала, что самостоятельность малых стран Центральной и Восточной Европы, включая наиболее крупную из них — Польшу, могла быть сохранена лишь до тех пор, пока не нарушено равновесие в соперничестве великих держав. Всякая сделка между последними, в Мюнхене ли относительно Чехословакии или в Москве касательно восточноевропейских стран, несла верную гибель малым странам, вела к потере ими независимости. В условиях наступления сил тоталитаризма малые европейские страны стали разменной монетой в великодержавном соперничестве.

Если Сталин задумал найти путь к взаимопониманию с Гитлером, то его взоры неизбежно должны были обратиться на Польшу. Страну, чье стесненное географическое положение между Германией и Россией бывший польский президент А. Квасьневский назвал «геополитическим проклятьем» [966] . В конечном счете дело завершилось очередным, четвертым по счету в истории, ее разделом.

У каждого из соседей Польши был свой незакрытый счет к ней. У Германии — это были Данциг, так называемый коридор и немецкое меньшинство в польской Силезии. Не меньше претензий к ней имел Советский Союз. На протяжении всех межвоенных лет Польша рассматривалась им как антисоветский форпост Запада. Не исключали в Москве и возможность польско-германского военного альянса. В момент наибольшей напряженности в советско-германских отношениях, падающий на середину 1930-х годов, М.М. Литвинов опасался намерения Германии «поделить с Польшей Советскую Украину» [967] . «Потенциальным союзником» Германии назвал Польшу советский полпред в Берлине Я. 3. Суриц в сообщении для НКИД СССР в августе 1936 г. [968] Свой личный счет к Польше имел и Сталин — как один из советских деятелей, несущих ответственность за неудачу похода на Европу через Варшаву в 1920 г. Его укоренившееся недоверие к полякам распространилось на польскую компартию, роспуск которой Коминтерном в августе 1938 г. был осуществлен по согласованию со Сталиным [969] .

В очередной раз советско-польские отношения обострились в период Мюнхена в связи с требованием Польши о передаче ей Тешинской области Чехословакии. «Правда» публиковала сообщения об этом под такими заголовками: Папская Польша бряцает оружием, Наглые требования польских фашистов, Захватнические планы Польши [970] . Вскоре, когда Польша превратилась в ближайшую мишень для нацистов, советское руководство, судя по дипломатическим документам, не спешило определить свою позицию. Замнаркома иностранных дел В.П. Потемкин после продолжительной беседы с послом Польши в СССР В. Гжибовским 20 октября 1938 г. расценил визит посла как некий зондаж в предчувствии, «что в недалеком будущем Польше придется уже на самой себе ощутить давление дальнейшей германской экспансии». Потемкин поставил себе в заслугу то, что послу не удалось «спровоцировать» его на заявления, «которые можно было бы использовать как доказательства нашей непримиримой враждебности к Германии и нашего окончательного отказа от сотрудничества с Францией» [971] .

Не изменилась эта выжидательная позиция и после подписания 27 ноября совместного советско-польского коммюнике, подтвердившего, что основой двусторонних отношений остается пакт о ненападении, продленный до 1945 г. [972] Попытка члена английского парламента Д. Ллойд Джорджа узнать мнение советского полпреда в Лондоне И.М. Майского, будет ли СССР спокойно смотреть на осуществление Гитлером его польского плана или как-то вмешается в ход событий, ни к чему не привела. Советский полпред «уклонился от каких-либо пророчеств», сославшись на наличие «целого ряда обстоятельств, которые заранее трудно учесть» [973] . Замнаркома и полпред играли по правилам большой дипломатии, проводимой Советским Союзом, которая диктовала проведение в обозримом будущем внешне выжидательной стратегии (но уже с очерченными целями).

Тем временем немецкое давление на Польшу росло. Так, 10 декабря «Правда» сообщала о «новых требованиях гитлеровцев к Польше», спустя несколько дней — о «военных приготовлениях» Германии на польской границе [974] . В итоге поездки польского министра иностранных дел Ю. Бека к Гитлеру в Берхтесгаден в начале января 1939 г. стало очевидным, что Польша не собирается отказываться от политики лавирования между СССР и Германией. С этого времени вокруг Польши завязывается большая интрига, вызывавшая в Москве опасения повторения Мюнхена, т. е. попытки снова договориться без участия СССР. Сталин получил еще один аргумент для того, чтобы опередить западные страны сделкой с Гитлером.

Польша нужна была сталинскому Советскому Союзу как плацдарм для экспансии вглубь Европы. Со времен Петра Великого установление российского контроля над Польшей достигалось посредством договоренностей с Пруссией. На основе неоднократных разделов Польши, пишет профессор Свободного университета Берлина К. Цернак, создалась система «негативной польской политики», берущая начало с 1720 г. и опирающаяся на прусско-русское «силовое согласие». Эта негативная по отношению к независимости Польши политика «оставила глубокий след» в политическом менталитете обоих народов, немецкого и русского [975] . Ни Германия, ни советская Россия не примирились с границами восстановленной в 1918–1919 гг. Польши. Гарантии западных держав по Локарнским соглашениям 1925 г. из-за сопротивления Германии не распространялись на ее восточные границы, что оставляло за ней свободу рук против Польши. Это создавало предпосылки для своеобразной германо-советской взаимосвязи антипольской направленности. Историки не раз цитировали то место из мемуаров французского посла в СССР Р. Кулондра, в котором приводится комментарий на последствия Мюнхена В.П. Потемкина, выразившего мнение, что решение западных держав не оставляет Советскому Союзу иного выхода, как пойти на четвертый раздел Польши [976] .

Революционный пафос проанализированной выше статьи В.П. Потемкина отражал общий дух партийной пропаганды, служившей в советской общественно-политической системе средством ориентации населения по вопросам внутренней и международной жизни. Временный поверенный в делах США в СССР А. Керк в донесении в Вашингтон обращал внимание на передовую статью «Правды» от 4 марта 1939 г., посвященную 20-й годовщине Коммунистического Интернационала. В статье проявилась, говорилось в донесении, «значительно более заметная тенденция» рассматривать фашизм как проявление «умирающего капитализма». Это положение американский дипломат поставил в связь с процитированными в передовой словами Г. Димитрова, руководителя Коминтерна, о способности мирового пролетариата «к успешному контрнаступлению против фашизма, против классового врага» [977] . В том же номере газеты О. Куусинен, еще один из руководителей Коминтерна, ссылаясь на опыт Первой мировой войны, которая «существенно ускорила гибель капитализма в СССР» и привела к образованию компартий во всех капиталистических странах, заключал: «Нам нечего бояться предстоящих решительных битв» [978] .

Можно констатировать, что советская международная стратегия — так, как она была сформулирована в «Кратком курсе истории ВКП (б)»: оставаться вне обеих коалиций, не была подвержена конъюнктурным переменам, к числу которых был отнесен и Мюнхен. Напомним, что В.М. Молотов в докладе по случаю годовщины Октябрьской революции в ноябре 1938 г. суть советской критики Мюнхена свел к оценке его как общего сговора против мира.

За какие-то два месяца, начиная с немецкого предложения в конце декабря 1938 г. возобновить переговоры о кредитах (не считая сообщений из американских источников о немецких предложениях заключить пакт о ненападении, якобы последовавших еще в ноябре), в советско-германских отношениях имели место «факты, которые явно свидетельствовали, к чему шло дело». Завязавшимся торгово-экономическим переговорам обе стороны придавали большое значение (хотя в дальнейшем они шли трудно, пока стороны не перешли к урегулированию политических взаимоотношений). В пропагандистской войне наступило подобие «перемирия», выразившееся в отказе от прямых нападок на руководителей Германии и СССР. Сам Гитлер, сперва на переговорах с Ю. Беком, а затем, возможно, и в разговоре с А.Ф. Мерекаловым, снял «украинский вопрос» с повестки дня, не дав ему превратиться в хроническую проблему в двусторонних отношениях. Наконец, в конце января в речи в рейхстаге весь свой ораторский пыл он направил не против СССР, как бывало, а против стран Запада. Что касается наступившего обострения отношений между Германией и Польшей, то это-то и стало поводом для советско-германского сближения.

События явно подтверждали оптимистический с точки зрения реализации антикапиталистических замыслов вывод статьи В.П. Потемкина. Многочисленные заявления с разных сторон о том, что агрессия Германии и Италии обращена прежде всего против Англии и Франции и их колоний, находили подтверждение в донесениях советских полпредов из основных европейских столиц. Полпреды охотно перечисляли различные требования, которые итало-германский блок все настойчивее предъявлял Западу. Сообщали они в Москву и о стремлении англо-французских правящих кругов «повернуть острие германской агрессии на восток», как писал, например, И.М. Майский из Лондона в начале нового года, указывая одновременно на «явный отлив мюнхенской волны и малую вероятность похода Гитлера против СССР» [979] . Из Рима временный поверенный в делах СССР Л.Б. Гельфанд сообщал о продолжительном разговоре с министром иностранных дел Италии Г. Чиано, который говорил о «наличии полной итало-германской согласованности в отношении западной, то есть антифранцузской, политики» [980] .