Чтение онлайн

С утра сдали тест. Пробежать десять километров кроссом с рюкзаком весом тридцать килограммов за плечами, двадцать раз подтянуться и пятьдесят — отжаться. Казаки хоть и молодые были — но некоторые сдали с трудом. Естественно — не без шуток, разжирел мол, на бабских то харчах.

Потом проверка оружия и заодно проверка самих казаков на предмет обращения с ним. Надо сказать, что казаки оружие покупали сами, и обязателен был только "казенный" патрон, во всем остальном — полная свобода, лишь бы стреляло да в цель попадало. Оружие молодому казаку покупали в двадцать лет, в день призыва на действительную военную службу, многие так с ним потом и жили всю жизнь, у стариков в загашниках и федоровки и токаревки хранятся. Оружие для призывных казаков особого значения не имело, брали самое дешевое и прочное — потому то почти у всех были автоматы Калашникова той или иной модели. Выделялся Петр Ткачев с того берега Дона — ему старший брат из Африки прислал автоматическую винтовку Эрма русского заказа с оптическим прицелом, да Мишка Головнин — у него был автомат Коробова с оптическим прицелом. Несколько казаков вместо автоматов — согласно военно-учетной специальности — имели снайперские винтовки. Тут — тоже единообразие, две старые, но ухоженные винтовки Токарева с новомодным ложем с пистолетной рукояткой, да Степка Котов привез с собой старую СВС-115, даже не снайперскую винтовку, а штурмкарабин, считай. По этому поводу даже с офицером цапнулись… но отстрел винтовки все вопросы снял, то ли стрелок хорош, то ли винтовка — но десять из десяти в черный круг с трехсот метров — положил. Еще у некоторых казаков, в том числе и у него, казака первого призыва Тихона Лучкова были ручные пулеметы разных систем, для огневой поддержки мелких подразделений.

Цапнулись несколько раз с офицерами, не без этого. С офицерами всегда напряги, казаки люди вольные, это тебе не действительная, где "разрешите бегом!". Но все конфликты худо-бедно уладили с помощью старшин да наказного, да и до мордобоя нигде не дошло.

Кормили хорошо, полевую кухню уже развернули и питались не сухпаем, а кашей с мясом. По традиции первым пробу снял наказной атаман, выехавший "в мобилизацию" с казаками. Ели наскоро, не так как дома, под крики офицеров — здесь тебе не дом, здесь — армия.

После обеда — выгнали в поле несколько тяжелых бронетранспортеров и несколько раз прогнали весь личный состав в посадке-высадке на них, обычной и экстренной. Взаимодействие с авиацией и артиллерией никто не отрабатывал — для этого в части были специальные корректировщики огня из кадровых.

Ждали приказа…

Края брезента, прикрывавшего вход лениво трепал ветер, то и дело доносился перестук колес и гудки тепловозов. Станция жила собственной, почти мирной жизнью — и пассажиры скорых поездов, на коротких остановках с удивлением и тревогой вглядывались в выросший по правую руку от станции лагерь временного размещения. Настроение у людей, связанное с частичной мобилизацией казаков и предстоящей силовой операцией по ликвидации бунта было далеко не мажорным — кто-то встречал безрадостные новости о происходящем в Польше со злорадством, кто-то с тревогой, все — с озабоченностью, но никто — с равнодушием. Как то так получалось, что очередной мятеж и жуткие картины с улиц польских городов, с расправами над людьми, с беженцами — затрагивали всех людей Империи. Происходящее было диким — оно не вызывало злобы, желания расправиться, оно было именно диким, не укладывающимся в голове. Никто не мог понять и осознать — чего хотят те, кто подняли этот рокош, почему они ведут себя именно так и не иначе. Показательно — что в стране не произошло ни одного польского погрома, хотя поляки компактно жили во многих местах Империи. Люди воспринимали бунтующих не как поляков — а как сумасшедших, причем опасных сумасшедших, льющих кровь. Был создан и постоянно пополнялся фонд помощи беженцам, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

Казаки же просто лежали на кроватях, отдыхая после напряженного дня, и лениво обменивались впечатлениями…

— Да… зараз врезали сегодня…

— Я думал, кишки выплюну там, на дистанции…

— Да еще жара, мы то бегали…

— По такой же жаре и бегали. Просто за бабской юбкой отвыкли…

— Гы…

— Ты за себя говори. Я так пробежал — и добре.

— Ты бирюк еще тот… Один и помрешь.

— Не, не один… Он с Наташкой Балакиревой…

— Язык укороти… Если не лишний.

Один из казаков — невысокий, резкий, весь как будто на шарнирах, протянул руку к тумбочке, пошарил там, нащупал привезенный из дома соленый и перченый сухарь. Закусил…

— Нет, а все таки браты казаки — не могу я в толк взять. Вот этим полякам что надо? Чего им не живется?

— С баб — на поляков…

— И правильно. А то до драки…

— Батя гутарил, как прошлый раз замиряли — стояли они в одном селе. Так гутарит там курени — не чета нашим, хоть и мы не бедствуем. По два по три этажа, все кирпич, гаражи для машин. У кого и забор из кирпича…

— Это сколько же стоит то… Забор из кирпича.

— Там не бедуют…

— Там спиртягу гонят. А потом продают. Спиртяга сама, если без акциза — знаешь, сколько стоит?

— Ну…

— Вот те и ну… В монопольку [42] зайди — так и выйдешь. У нас батя в монопольку — только по праздникам, кусается. Только если событие какое… отметить чинно. А там гонят… целые заводы там стоят.

— Это они спьяну что ли такое…

— Тю… башка дурья. Это они думаешь для себя что ли гонят? Если для себя так гнать — тут утонуть можно. На продажу гонят. Продают так, что на рубль десять делают. А разница — только что срок за это если за руку схватят.

— И обратно не понимаю. Что же им тогда надо?

— Мабуть думают, что граница голой останется, так они и будут гнать, только ловить их никто не будет.

— Граница голая, дали…

— Поди, перекрой…

— Гутарят, царя Польского мятежники вбили…

— Мятежники… А сынок — не хочешь?

— Отца что ли?

— Его. Сам на трон и сел.

— Вот гад — отца… Погоди, доберемся…

— До него доберешься. Он поди дрыснул уже…

— Офицеры гутарили — Австро-Венгрия независимость Польши признала. Как бы не брухнуться с ними.

Австро-Венгрия независимость Польши и в самом деле признала. В западной Польше уже стояли части австро-венгров, переодетые в новоиспеченных "польских жолнеров" — нашлась и форма и знаки различия и все остальное.

— А и брухнемся [43] . Видал, какую силищу к границе подтягивают. Я бы и зараз заполонил так кого, мабуть Георгия выслужим.

— Как бы тебя не заполонили. У Австро-венгров армия.

— Да какая там армия… Смех. Ты эту Австро-Венгрию на карте видел? Плюнуть и растереть.

— А если Германия?

— Вот тогда братцы… попали, в распыл пойдем.

— А германцам то зачем? Что им эта Польша?

— Да бес их знает…

— Не будет войны. Германия нашей нефтью правдается.

— А Австро-Венгрия? Тоже правдается.

— Ну так вот — кран перекроем и поглядим как жить будут.

— А что, гутарят в Польше силы много?

— Да какая там сила… Ну эти жолнеры — они что? Казаков выручим, они сейчас в осаде. А дальше — сами замирятся. Гутарят, мы на Варшаву пойдем.

— Не, на Варшаву должны десант высадить. Там аэродром у нас.

— А что, пошли по окрестностям прогуляемся?

— Чего ты тут не видел?

— Ну… на вокзале дамочки есть.

— Ага. Тебя жинка после этих дамочек с база то сгонит…

— Так не узнает…

— Еще бы… на этих дамочках дурных болезней как на шелудивом псе блох… Сиди уж… сынок…

— Тю… батя нашелся…

— Не, Степан дело гутарит. На вокзал и я не пойду.

— А что — говорят в Польше паненки хороши…

— Еще бы…

— Тихон… а Тихон…

Уже забывшийся Лучков подскочил на кровати

— А? Подъем?

— Тю… вот дало то… Ты нам скажи друг любезный — у тебя дядя жинку с Польши привел?

— Ну…

— И как она?

— У дядьки и спрашивайте. Меня то что трясете…

— Так мабуть знаешь чего… по делу молодому…

— Тебе Петро зараз баз хорошо подметать — язык до пола свисает.

— Не, а что… я карту видел. Тут село недалеко — большое.

— Недалеко это где?