Чтение онлайн

В коррумпированности был обвинен и царь Агис II Еврипонтид. В 419/18 г. он возглавил поход против Аргоса, однако по неизвестной причине, возможно, получив крупную взятку, царь отказался от генерального сражения и, даже не известив своих союзников, вернулся домой. При Агисе, вопреки установленной практике (Her. IX. 76; Xen. Hell. II. 4. 36; Lac. pol. 13. 5), находился только один эфор. Он также, вероятно, был подкуплен врагами. История была настолько скандальной, что сразу же по возвращении из похода Агиса судили. По решению суда его дом должны были срыть до основания, а на самого царя наложили весьма значительный штраф в 100 тысяч драхм (около 17 талантов). Правда, позже Агису удалось добиться оправдания: по-видимому, факт подкупа доказан не был (Thuc. V. 63; Diod. XII. 78).

Причиной потери царского сана могла служить и крупная военная неудача. Так, царь Павсаний, посланный в 395 г. в Беотию на помощь Лисандру и не успевший (или не захотевший) спасти Лисандра и его отряд, по возвращении домой предстал перед судом и был присужден к смертной казни по обвинению в государственной измене. Однако, по всей видимости, приводить приговор в исполнение эфоры не спешили и дали возможность Павсанию бежать в соседнюю Тегею, где он и прожил в ссылке, по крайней мере, еще лет двадцать (Xen. Hell. III. 5. 25; Plut. Lys. 30; Paus. III. 5. 6).

Еще одним стандартным способом удалить с политической арены царей или их наследников являлось обвинение в незаконном происхождении. В качестве официальных обвинителей в делах такого рода выступали, как правило, эфоры, поскольку именно им согласно закону было поручено следить за тем, чтобы цари были только из рода Гераклидов (Plat. Alcib. I. 121 B; Plut. Agis 11).

С помощью подобного стандартного обвинения в 492/91 г. был лишен власти противник Клеомена I царь Демарат из династии Еврипонтидов. Путем сложной интриги, в которую было вовлечено и дельфийское жречество, Клеомен и поддерживающие его эфоры сумели добиться нужного им изречения оракула и с его помощью убедить спартанцев в том, что Демарат не сын царя Аристона. Не вынеся позора, Демарат бежал из Спарты и нашел приют при дворе персидского царя, где и оставался до самой смерти (Her.VI. 61–70).

Почти через столетие, в 399 г., с помощью все той же шаблонной уловки был лишен прав на трон Леотихид (Xen. Hell. III. 3. 1; Plut. Alc. 23. 7–8; Lys. 22. 4–6; Ages. 3. 6; Paus. III. 8. 7–10). Сама интрига против Леотихида, по-видимому, была задумана еще до смерти его отца, царя Агиса II. Недаром Агис, подозревая или даже точно зная о существовании заговора против сына, незадолго до смерти в присутствии свидетелей объявил Леотихида своим законным наследником (Plut. Lys. 22; Ages. 3). Конечно, трудно представить себе, какова была в действительности подоплека этой акции против Леотихида. В любом случае без поддержки эфоров Агесилай, даже с помощью Лисандра, не смог бы узурпировать власть, объявив законного наследника Леотихида плодом прелюбодеяния.

Судя по этим двум примерам, обвинение в незаконном происхождении было политическим оружием в династической борьбе. Что касается роли эфоров, то они, как правило, поддерживали наиболее влиятельных и авторитетных в Спарте претендентов на трон.

Причиной отстранения от власти могла быть и слишком самостоятельная позиция царей, их нежелание следовать установленным для всех спартанцев канонам поведения. Самый яркий пример тому – судьба Павсания, племянника царя Леонида и опекуна его малолетнего сына Плистарха (Her. IX. 10; Thuc. I. 107. 2). Талантливый полководец, герой Греко-персидских войн, Павсаний тем не менее вызывал большое недовольство в Спарте своим нестандартным поведением. По словам Фукидида, «его образ жизни, несхожий с установленными обычаями, и стремление подражать варварам давали множество поводов подозревать, что он не желает как равный подчиняться спартанским обычаям» (I. 132. 1). В конце концов эфоры смогли предъявить ему «беспроигрышное» обвинение, которое грозило ему верной смертью: они нашли доказательства его переговоров с илотами. Не желая быть арестованным и подвергнутым суду, Павсаний бежал и умер от голода и жажды в святилище Афины Меднодомной (I. 134). Это произошло, по мнению современных ученых, между 472 и 467 гг.

Сам факт судебного преследования многих спартанских царей наводит на мысль, что в Спарте цари были наиболее предприимчивыми и инициативными людьми. Это легкообъяснимо: ведь они менее всего были затронуты господствующим в спартанском обществе конформизмом. Они не были так же глубоко, как прочие спартиаты, интегрированы в коллектив и всецело порабощены традицией, не оставляющей им никакой свободы выбора. Цари нередко отступали от нормативного, обязательного для всех способа поведения и выказывали склонность к индивидуальным проявлениям личной воли. Именно поведенческие отклонения от принятой нормы были главной причиной преследования царей со стороны общины, а основным средством в этом преследовании был надзор эфоров. В современной науке изгнание царей иногда считают разновидностью, правда весьма примитивной, афинского остракизма [40] .

Хотя цари как должностные лица находились под постоянным контролем общины, они были «не совсем чиновники». Цари имели ряд почестей и привилегий, которые воздавались в Спарте только лицам царского достоинства. Этот круг привилегий в целом совпадает с привилегиями гомеровских царей. В отличие от всех прочих рядовых граждан, они единственные в Спарте питались полностью за государственный счет. Причем во время обедов им полагалась двойная порция, дабы они могли угощать своих друзей и сотрапезников (Her. VI. 57).

Цари в Спарте, в отличие от рядовых граждан, обладали более высокой степенью свободы, если о таковой вообще можно говорить в отношении спартанских граждан. Им единственным из спартиатов разрешалось обедать дома. При этом сохранялось их право на двойную порцию, которая доставлялась царям прямо домой (Her. VI. 56–57; Xen. Lac. pol. 15). Цари, по-видимому, пользовались и не возможной для прочих спартиатов финансовой свободой. На них не распространялась государственная монополия на использование иностранной валюты, и они, в отличие от рядовых граждан (Plut. Lys. 17), могли безнаказанно приобретать и хранить деньги у себя дома, в Спарте. По всей видимости, на них также не распространялся закон, запрещающий спартиатам свободно выезжать за пределы страны (Xen. Lac. pol. 14. 2–4; Plut. Lyc. 27). Сохранились свидетельства, что регент Павсаний «по своему почину» отправился в Византий на гермионской триере (Thuc. I. 128. 3–6), а Дорией предпринял экспедицию в Ливию и Сицилию не по воле общины, а исключительно по собственной инициативе (Her. V. 42–44).

При общении с царями соблюдался определенный церемониал. Так, никто, кроме эфоров, не имел права сидеть в присутствии царей (Xen. Lac. pol. 15. 6). Подать руку царю было недопустимо (Plut. Agis. 19; 21). При вступлении на трон каждый царь имел право объявлять амнистию государственным должникам (Her. VI. 59). По словам Геродота, этот спартанский обычай схож с персидским: «…у персов также новый царь при восшествии на престол прощает недоимки всем городам» (VI. 59).

После смерти царя ему устраивали торжественные похороны «как герою» и объявляли траур на десять дней (Her. VI. 58). На этот срок отменялись все общественные дела. Судя по описанию Геродота, царские погребения были одними из самых зрелищных спектаклей, которые Пелопоннес когда-либо видел. В Греции классического периода, где почти нигде не сохранилось даже воспоминания о царской власти, погребальные церемонии царей казались очень странными и даже сравнивались с подобными же обычаями у варваров.

В Спарту на время погребения стекалось определенное количество периеков и илотов. К ним присоединялось и гражданское население: по одному мужчине и одной женщине от каждой спартанской семьи. Геродот подробно описывает саму процедуру и энтузиазм ее участников. Важно отметить, что на царское погребение в столицу собирались представители всего населения страны, в том числе и подчиненные классы, которые, возможно, в обычное время никогда Спарту не посещали. По словам Геродота, все эти тысячи «периеков, илотов и спартанцев вместе с женщинами собираются на погребение. Они яростно бьют себя в лоб, поднимают громкие вопли и при этом причитают, что покойный царь был самым лучшим из царей» (VI. 58). Царское погребение, таким образом, символизировало объединение всех сословий вокруг спартанских царей. После смерти царя в течение трех дней прекращалась всякая торговля, и агора посыпалась мякиной (Heraclid. Pont. FHG I. 5). Подобное помпезное зрелище явно контрастировало не только с аскетическими обычаями спартанского гражданства, но и с общими, достаточно скромными установками всего греческого мира. На примере царской погребальной процедуры, совершаемой на «варварский» манер, странность спартанской царской власти внутри более широкого греческого контекста выступает в высшей степени рельефно.

Рассмотренный выше комплекс выгод, привилегий и почестей показывает, что когда-то спартанские басилевсы, подобно гомеровским царям, были суверенными монархами и путь развития царской власти в Спарте – это постоянное все большее и большее фактическое ограничение ее при формальном соблюдении древнего монархического церемониала.

Прижизненное отстранение царя от власти – явление в спартанской истории не такое уж редкое. В случае совершения ими каких-либо должностных или уголовных преступлений они, как и любые рядовые граждане, преследовались в судебном порядке. Судебная палата, которая выносила приговор царю, как правило, состояла из высших сановников государства: эфоров и геронтов. Но это была скорее обычная практика, чем строгое предписание закона. Официально судом высшей инстанции считалось, по-видимому, народное собрание. Действительно, на этот счет есть несколько, правда далеко не однозначно толкуемых, свидетельств. Царей обычно приговаривали к большим денежным штрафам, конфискации имущества, изгнанию, лишению царского сана и, наконец, даже к смертной казни.