Чтение онлайн

«Юра! Что тебе подсказывать? Ты сам профессор. Ты что, боишься, что ли?»

Точно так же было в Японии в 1978 году, когда Гаврилу впервые в сборную пригласили. Перед выходом на поле он просил нас ему подсказывать. Не было у него той уверенности, которая должна быть у разыгрывающего, чтобы он чувствовал себя лидером.

Все из-за того, что в «Динамо» он большую часть времени находился на второстепенных ролях. Он был левшой, и его больше на фланге использовали. Как Гаврилов мог раскрыть свой талант, если ему, никогда в жизни не делавшему подкаты, приходилось с бегунками в скорости состязаться, бороться, толкаться на фланге?

Но он все равно забивал.

Гаврилов попал в «Динамо», когда там работали Бесков и Адамас Голодец. Поэтому Константин Иванович хорошо знал возможности Юры и лучше Севидова понимал, как его использовать. Но Сан Саныча тоже можно было понять, потому что в центре у него играли Долматов и Максименков.

Куда девать Гаврилова? Только на фланг. Хотя Севидов не хотел его никуда отдавать, и, думаю, видел его потенциал. Но на первом плане был результат, вот и кис Гаврилов в дубле.

«Динамо» было классной командой. При Бескове оно дошло до финала Кубка кубков. Александр Маховиков, Анатолий Кожемякин, Андрей Якубик — это Бесков стал их вводить, пробовал Алексея Петрушина, Евгения Жукова. Уже при Качалине, когда Бескова убрали, появились Юрий Пудышев и Юрий Курненин. На Вадима Павленко возлагали большие надежды. Много было своих воспитанников, и Гаврилов среди них.

Впервые я его увидел в Ереване, где «Динамо» сыграло вничью 2:2 с «Араратом». Вышел длинный, как жираф, тощий, но, правда, хороший гол забил. Вроде неуклюжий, с тягучим бегом, а когда мяч получал, вся неуклюжесть пропадала. Было заметно, что Гаврилов себя неуверенно чувствовал, робел, и над ним посмеивались.

А когда Бесков взял его в 1977 году в «Спартак», где тогда появилось много малоизвестных футболистов, сделал его плеймейкером и так высоко поднял, что и Гаврилы и у всей команды пошла игра.

Я еще на Спартакиаде народов СССР в 1979 году почувствовал, что Юра уже в другом статусе. Ему дали квартиру, затем машину. Бесков увидел, что Гаврилов ездит на тарахтящей и пердящей отцовской «инвалидке» с ручным управлением, и попросил Старостина дать ему «Жигули», чтобы он «Спартак» не позорил. Когда Юру в сборную стали брать, он уже свободно вздохнул.

Удивляло, что в нем не было ни капли зазнайства. Но еще больше меня поражало, что и он мог Бескову возразить. Он с ним разговаривал так, как другие говорить либо не могли, либо боялись. Гаврилов возражал, как правило, с юмором, что Бескова еще больше злило.

Помню, в 1983 году на банкете по случаю окончания сезона Старостин подсел к жене Гаврилова и стал говорить, что Юра должен в быту себя иначе вести, чтобы не возникало претензий у Константина Ивановича. А потом уже самому Гаврилову сказал: «Гаврила! Если ты будешь себя так вести, ерундой заниматься, закончишь под забором. Подумай и о себе, и о своей семье».

А Юра отвечает: «Николай Петрович! Под каким забором? Под кремлевским?»

«Ну, ты болван», — сказал Старостин и засмеялся. Гаврилов умел все перевести в шутку, и на него никто никогда не обижался. Кроме, пожалуй, Бескова.

Со стороны игроков к нему претензий никогда не возникало. Он со всеми дружил. Играл в карты, мог выпить. Надо спеть — споет, станцевать — станцует. И пел, и танцевал он очень хорошо, говорят, отлично играл на гармони, правда, я этого никогда не видел. Пока Гаврилов не был так известен, пока был равным среди равных, на него особого внимания не обращали. А стал известным, сразу появилось много друзей. Уже деньги есть, уже все зовут «давай, Юра», а он отказать никому не может.

Нельзя сказать, что Гаврилов много пил. Но он был настолько компанейским, что если ему предлагали выпить, он никогда не отказывался. Раз, два, три, и пошло-поехало. Но за все время в «Спартаке» ни его, ни кого другого не видел пьяными вдрызг. Может, потому, что сам с ними не пил и не участвовал в их попойках.

Гаврилов мог выпить много пива, и даже когда Бесков категорически запрещал, он после игр позволял себе по нескольку бутылок. Сегодня любой немецкий футболист скажет вам, что это в порядке вещей, а тогда считалось нарушением режима. Правда, когда на юге играли, Гаврила и от хванчкары с киндзмараули не отказывался, винцо попивал. Но вино пьют и французы, и итальянцы. И ничего — и те, и другие чемпионы мира.

Не могу сказать, что Гаврилов так уж сильно нарушал режим или водкой надирался. Но вот что Бескова больше всего возмущало: сколько бы Гаврилов ни выпил, давление у него всегда было нормальным! Уже Константину Ивановичу определенно доложили, где, с кем и сколько Юра выпил, а по давлению не придерешься.

Другой точно не пил, но на мандраже повышенное давление. И что Бесков должен был думать?

С давлением дошло до смешного. Стали доктора подозревать, что он с измерениями химичит. Мол, Бесков говорил, что вот этого надо с давлением прижать. Иногда Бесков обвинял прямо: «Вы пили». Однажды тех, кто отрицал, что пил, повезли в клинику сдавать анализ на алкоголь. На базе это не могли определить. Как алкашей! Стыдоба, но такой случай в «Спартаке» был.

В московском «Динамо» проводили собрания в связи с нарушением режима. Игроки там действительно пили, но они физически были здоровей спартаковцев. В «Спартак» пришел, думал, в этом плане все нормально. Куда там, собрание за собранием! Доходило даже до того, что Бесков заставлял взрослых людей клясться, что они не будут пить и нарушать режим. Дайте слово всей команде! Со стороны это выглядело и смешно, и глупо. Встают уже не мальчики и клянутся перед всеми! Такой известный и солидный клуб, и такой цирк!

В чем еще были претензии к Гаврилову?

В те времена появился Александр Розенбаум, которого Юра сразу полюбил. Но слушал он не только Розенбаума, но и блатняк. Для этого специально — не пожалел денег, купил за границей безотказный магнитофон, чтобы на износ мог работать. Его и роняли, и заливали, а он все равно работал. На Спартакиаде я отбирал у Гаврилова этот магнитофон, брал хорошие кассеты и сам слушал.

А Гаврила поступал так. Вечером в карты наиграется, поставит магнитофон рядом с кроватью и утром, когда всех будили, врубает его на полную катушку. А там Розенбаум и блатняк с матом-перематом. Дверь нашей комнаты находилась напротив фойе, где стояли весы и доктор проводил взвешивание и измерял давление. Всех поднимали, и все бежали к доктору.

Бесков заходит к нам, а Гаврилов лежит, только один глаз приоткрыл: «Ты что, с ума сошел? Ты мне всю команду развратишь! Иди давление мерить». — «А зачем идти, если там очередь?» — и продолжает лежать.

И за это Бесков Гаврилова гонял, и за карты, которые тоже были запрещены. И, конечно, за пиво, которое Юра называл «жидким хлебом».

«Люблю я жидкий хлеб», — говорил.

По игре к нему была только одна претензия: он не всегда стабильно играл. С другой стороны, может, неправильный отдых был причиной, может быть, Бесков имел какую-то дополнительную информацию по нему, но факт, что он пенял ему за нестабильную игру, остается фактом.

Гаврилов мог на «пятерку» сыграть, а мог и на «двойку». Бесков, который всегда смотрел по показателям, очень ценил игроков, не опускавшихся ниже определенного уровня. Я, например, считался одним из наиболее стабильных. У меня был самый высокий средний бал, который высчитывался в зависимости от количества сыгранных матчей и оценок за игру.

Ты можешь хорошо сыграть или отлично, ты можешь хуже сыграть, однако ты не должен проваливаться. Но это и правильно, потому что в таком случае тренер знает, чего от тебя ждать. А если ты одну игру проводишь здорово, а другую плохо, неизвестно, насколько можно на тебя рассчитывать.