Чтение онлайн

— Я не скажу, — обещаю я, и мой голос дрожит.

Губы Данте кривятся в улыбке, и он наклоняется ближе, его дыхание согревает мою щеку.

— Хорошо, — пробормотал он.

Его рука тянется вверх, и пальцы нежно заправляют распущенный локон за ухо. Его прикосновение заставляет мое сердце трепетать в груди.

Я оглядываюсь по сторонам, с болью осознавая, что мы находимся в общественном месте, но в магазине довольно пусто.

— Я намерен заставить тебя почувствовать, маленькая лань, — дышит он, наклоняясь близко к моему уху. — По-настоящему почувствовать. И как только я это сделаю, пути назад уже не будет.

Его слова вызывают трепет возбуждения в моем животе. Запрещено это или нет, но я знаю, что играю с огнем. Но с Данте я не могу не хотеть обжечься.

Его взгляд не отрывается от меня.

— Не хочешь поужинать у меня сегодня вечером?

Я моргаю.

— А священникам разрешается приглашать женщин к себе домой на ужин? — поддразниваю я, пытаясь разрядить повисшее в воздухе напряжение.

— Думаю, я давно уже не делаю того, что мне разрешено, не так ли, лань?

Он придвигается ближе, тепло его тела согревает меня сквозь одежду. Мне хочется поцеловать его, прикоснуться к нему, но я воздерживаюсь. — Священникам, конечно же, не разрешается ужинать со своими прихожанами в святилище церкви, и все же я сделал это дважды, не так ли?

Я знаю, что означал бы этот ужин. Данте не хотел переступать черту в церкви и лишать меня девственности, но ужин приведет к сексу. И это то, чего я хочу. Я знаю, что это рискованно и игра с огнем, но разве мы уже не прыгнули в ад?

— Хорошо, — говорю я, мой голос едва превышает шепот. — Мне бы этого хотелось.

Его глаза загораются, и на мгновение вся тьма, которая обычно клубится в его взгляде, исчезает. Мы идем по опасному пути, но этот путь мы выбираем добровольно.

10

Данте

Моя милая маленькая лань даже не представляет, на что она согласилась.

Она согласилась на ужин с мужчиной, настолько одержимым ею, что он пробрался к ней домой и мастурбировал в ее гребаном шкафу. Я извращенец. Для меня не существует границ. И я хочу развратить Мэдисон. Сломать ее, согнуть и собрать заново, только по-другому.

Ее свет — как магнит для моей тьмы. Тьмы, от которой я пытался убежать, которую пытался зарыть поглубже.

Она нервно теребит рукав своей рубашки.

— Как у тебя дела? — спрашивает она.

Я ухмыляюсь.

— С самого утра? Отлично.

Мне нравится видеть, как она чувствует себя неловко в моем присутствии. Священническая сторона во мне полностью уничтожена. Я хочу управлять ее страхом и желанием так, как не думал уже четыре года.

— Ты кажешься немного другим, — замечает она.

Немного — это преуменьшение.

— Может, потому что я сейчас не в костюме священника?

Она невинно покусывает нижнюю губу, но это делает меня тверже гранита. Будет просто чудом, если мы продержимся до конца ужина, и я не съем ее первым.

Она пытается разрядить обстановку, ее голос дрожит: — Какой твой любимый цвет?

Я пристально смотрю на нее. Это простой вопрос, но я уже сто лет не думал о себе в таких безобидных выражениях.

— Черный, — отвечаю я, понизив голос.

Ее брови поднимаются, но она ничего не комментирует.

— А у тебя?

Она краснеет, и я вижу, как она тяжело сглатывает: — Розовый.

Контраст между нами не может быть более разительным. Ее ответ показывает, что она — сказочная принцесса, а я — монстр, который только и ждет, чтобы полакомиться ею.

Я киваю в ответ, и мы ненадолго замолкаем.

— Боюсь, я не очень хорошо готовлю, поэтому я заказал еду на вынос из закусочной.

Я киваю в сторону маленького обеденного стола.

— Прекрасно. Это из твоей закусочной? — спрашивает она.

Я киваю.

— Привилегии владельца.

— Верно, я хотела спросить, как ты владеешь столькими предприятиями в Фордхерсте?

Сложный вопрос для ответа. Потому что я плохой человек, который делал плохие вещи, а потом украл хренову тучу денег у мафиози, на которого работал, и свалил. Я не могу рассказать ей ничего из этого. Никто не знает о моем прошлом, и так оно и останется.

— Наследство, — отвечаю я коротко. Легкость, с которой эта ложь вырывается наружу, настораживает.

Ей не нужно знать правду. Правда — это зверь, бешеная собака, которая кусает и не отпускает. Это мелодия тьмы и сожаления. Симфония грехов, слишком невыразимых, чтобы их озвучивать. Мое прошлое — это цепь на моей шее, вечно напоминающая мне о том, кем я когда-то был.

— О, — говорит она, выглядя разочарованной моим односложным ответом. — Я никогда не спрашивала, сколько тебе лет.

Я ухмыляюсь, потому что наша разница в возрасте — это дополнительный греховный слой. Мне тридцать девять лет. А Мэдисон — двадцать три, если верить ее фальшивому удостоверению. Правда это или нет — другой вопрос.

— Тридцать девять, — говорю я.

Ее глаза слегка расширяются.

— О, я думала, ты моложе.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я.

— Двадцать три.

— Шестнадцать лет разницы в возрасте. Это слишком грешно для тебя? — дразняще спрашиваю я.

Она качает головой.

— Нет, я думаю, это делает все более горячим.

Я хихикаю над ее наглостью.

— Хочешь выпить, маленькая лань?

Она кивает.

— Да, воды, пожалуйста.

— Вина не хочешь?

Я киваю на открытую бутылку на кофейном столике.

Она поджимает губы.

— Я выпью один бокал.

Возможно, ей понадобится еще несколько, чтобы пережить ночь со мной.

Наливая вино, я наблюдаю за тем, как пунцовая жидкость переливается в ее бокал, резко контрастируя с бледной нежностью ее рук.

— За незабываемый вечер, — произношу я тост, и ее глаза встречаются с моими. В них я вижу танец невинности, влекомой к пламени неизвестности. Я хотел бы оградить ее от тьмы нашего мира, но сегодня речь идет не о защите. Речь идет о том, чтобы заявить о своих правах.

Она кивает, делая глоток вина.

— Мои родители редко разрешали мне пить.

Я вскидываю бровь.

— Почему ты не попросила родителей о помощи?

Она пожевала губу.

— Потому что именно они заставили меня выйти замуж за своего мужа.