Чтение онлайн

Лешка ухитряется протиснуться, опускает изнутри стекло и Борис Смоленский подает меня в окно, как Риту из только что прочитанного романа Островского.

Поднимается страшный хай, пассажиры яростно протестуют, но от этого даже интереснее.

Коляску — громоздкую, 74 килограмма — удалось пристроить в багажный вагон.

Приезжаем.

Город полон войной. Впервые вижу вспоротые, ощеренные останки домов.

Разрушений довольно много. Жителей нет.

Улица перед знаменитой двусветной библиотекой — белая: ноги тонут в обрывках книжных страниц.

Названия улиц древние и странные. Кто-то переводит, указывая на табличку: "Переулок двух повешенных монахов".

В пустых киосках почему-то еще сохранился (и как не разворовали до конца!) поразительно вкусный финский лимонад. Пьем из горлышка и смотрим на крепость, о которой ходят байки, что в состав камней подмешана резина — поэтому, наши снаряды отскакивали и рвались в стороне.

97

Иначе Выборг захватили бы скорее.

На вечернем вокзале, где мы несколько часов ждем обратного поезда, Боря тихонько показывает мне молодую парочку и шепотом просвещает:

— Смотри. Видишь, он взял ее за руку? Она проститутка. Сейчас он почешет ей ладонь средним пальцем. Это сигнал: "Пойдешь?" Если она ответит тем же, значит согласна.

Пялю глаза на парочку, но они сидят рука в руке и никуда не торопятся.

В конце зала возникает шум. Отказываются принять в багаж мою коляску.

Борис — громадина, и в голову не придет, что еще мальчишка — рушится на колени перед остолбеневшим начальником вокзала, театральничает, заламывает руки, и тот испуганно соглашается.

Едем, покинув в темноте истерзанный город, не зная, что война обежала по кругу и ждет нас впереди.

ВРЕМЕНИ БЫЛО НЕ ДО МЕНЯ –

Я решил больше не учиться и объявил об этом ребятам. Теперь могу сознаться, что главной причиной была лень, но тогда я сам себя уверил, что дело не в этом.

Для того, чтобы стать писателем, — рассуждал я, — нужно как следует узнать людей. А доучиться я всегда успею.

Не успел. Это только казалось, что успею. Уйдя с первого курса университета, я так в него и не вернулся.

Действия мои были смелыми и непромедлительными.

Я обратился с письмом к Папанину, чтобы он разрешил мне отправиться на торговом пароходе по Великому Северному пути.

Ехать я собирался один. А что? Матросов много и они охотно обо мне позаботятся. По вечерам я буду читать им стихи и проводить политинформацию. А утром они вынесут меня на палубу и я смогу часами лежать в шубе на раскладушке и смотреть на полярные льды.

98

Обо всей этой чепухе я — двадцатилетний фантазер — мечтал совершенно серьезно.

А времени было не до меня. Географическая карта то здесь, то там брызгала огнем. Польша была растоптана. По Франции шли танки.

Пытаясь хоть как-то помочь, на побережье Нормандии (ненадолго, о, ненадолго!) высадились дополнительные английские войска.

Услышав об этом по радио, я не сдержался:

— Молодцы!

Сидевший у меня Алик Новиков, будущий лектор горкома, укоризненно покачал головой:

— Как тебе не стыдно, Лева — ведь немцы наши союзники!

"Мы оставим за спинами города гром

И Неву шерстяного оттенка,

И на станции Токсово выйдем втроем —

Я и Боря, и Леша Бутенко.

Нам постылая юность, как ворот, тесна,

Мы бы сразу же в зрелость шагнули.

Еще только весна, еще доля красна,

Еще дремлют две пули, две пули.

И по краешку дней ходят трое парней —

Очень близких, но это детали…

Как мне быть, чтобы сделалась память длинней,

Чтобы люди хоть раз прочитали,

Что вот жили и не затерялись во мгле

(Просто жили — на что нам оценка?)

На прекрасной, опасной, несчастной земле

Я и Боря, и Леша Бутенко".

99

НАШИ НАСТУПАЮТ –

Известие о войне меня обрадовало.

Еще бы!

Наконец-то началась настоящая жизнь.

И когда я читал первые сводки: "Бои идут на всем протяжении от Черного до Белого моря" — я с гордостью думал: "Наши наступают".

Разве могло быть иначе?

ВЕСЬ ЭТОТ ЧАС –

О первом дне войны замечательно написал мой товарищ, Кирилл Чистов:

"По приказу Браухича

ровно в четыре

Кончилась юность наша".

Еще лучше — пронзительно и страшно — написал о войне Ривин:

"От тревоги к тревоге мечась,

Тихо заживо в яме сиди.

103

Я знаю, что Гитлер — рыцарь на час,

Но весь этот час впереди".

И весь этот час — весь этот свирепый и долгий час — мы измерили собственными судьбами.

РЕКВИЕМ –

Друзья уходят на фронт.

Каждую минуту в моей комнате звонит телефон.

— Левка, милый! Я из призывного пункта. Ухожу в ополчение. Заглянуть уже не успею.

Это Леша Бутенко. Я его никогда больше не увижу. Он погибнет через несколько дней — вместе со всем ополчением.

— Лева, дорогой, до свиданья. Звоню с вокзала.

— Когда же мы теперь встретимся?

— Наверное, после войны.

Это Юра Поляков — замечательный поэт, один из самых светлых людей моей юности.

Его я тоже никогда больше не увижу.

Я не отдал ему последнего долга, у меня нет о нем поминальных стихов. Но он сам за несколько месяцев до войны написал свой удивительный реквием.

Этот реквием сохранился только в моей памяти и я счастлив вернуть его людям.

"Какого черта рифмам удила?

В карантине удержанная сила!

Не в чумной маске песня родилась

И смерти по земле не разносила.

Но, может быть, вы правы — то чума

Внезапная угроза вдохновенья,

То язва зараженного ума

И сердца зараженного биенье.