Чтение онлайн

Теперь детей было уже двое: две золотоволосые малышки. По одной в каждой руке Фейт. Она, казалось, была на верху блаженства.

Должно быть, он издал какой-то сдавленный звук, потому что она подняла глаза.

– Иди посмотри, Николас. Мы с Хоуп, наверное, выглядели точно так же, когда были крошками.

Чувствуя себя так, словно вступает в какой-то причудливый сон, Ник подошел ближе и присмотрелся. Да, их определенно двое. Одинаковые. Обе светловолосые и голубоглазые, как его жена. Он сглотнул.

– Я никогда раньше не видела других близнецов, – сказала она. – Между мной и Хоуп очень сильная связь. – Она мягко посмотрела на малышек. – Интересно, у этих малышек так же? Ах, как бы мне хотелось, чтобы Хоуп тоже их увидела.

Ник издал какой-то нечленораздельный звук.

– Вот эта, которая прячет личико у меня на шее, Клотильда, названная в честь нашей Клотильды, конечно, а эта, пускающая пузыри, Марианна, названная в честь другой бабушки.

Нашей Клотильды? Насколько Ник помнил, у него никогда не было никакой Клотильды. И его мать зовут не Марианна. Ее зовут Матильда Джейн Августа Блэклок, урожденная Олкотт. Слава тебе Господи, что он хотя бы это помнит.

– Клотильда, добрая душа, попросила свою дочь принести малышей, чтобы я посмотрела на них. Это очень мило с ее стороны, правда?

Волна облегчения омыла его с головы до ног.

– Я же их никогда раньше не видел?

Она удивленно взглянула на него.

– Откуда? Их принесли, когда ты спал.

– Да, верно, – удовлетворенно вздохнул он. Одна из малышек помахала крошечным кулачком, и, не задумываясь, Ник протянул к ней руку. Крошка тут же решительно ухватила Ника за палец и так победоносно взглянула на него, что он громко рассмеялся. – Сильная крошка, а?

Фейт засмеялась.

– Да, и решительная. Мне раньше никогда не приходилось иметь дела с маленькими детьми. Просто поразительно, сколько в них индивидуальности, даже в таком возрасте. Я вижу, что Марианна – та, которая держится за твой палец, будет храброй и безрассудной, а Клотильда – робкой.

– А что, всегда бывает одна храбрая, а другая робкая?

Фейт покачала головой:

– Не знаю, как насчет всегда, но у нас с Хоуп определенно так.

– Значит, Хоуп робкая?

Она удивленно взглянула на него.

– Нет, Хоуп храбрая.

Он вскинул брови.

– Тогда она, должно быть, сила, с которой приходится считаться.

– Нет, если ты имеешь в виду, что Хоуп самоуверенная и напористая, то она не такая. – Фейт горячо бросилась на защиту своей сестры-близнеца: – Она замечательная. Храбрая и умная, и... – Она быстро заморгала, и он заметил, что глаза ее наполняются слезами.

Руки у нее были заняты детьми, поэтому Ник вытащил носовой платок и вытер ей щеки.

– Извини, – сказала она, когда смогла говорить. – Я не собиралась расклеиваться. Просто эти малышки заставили меня вспомнить о Хоуп, я сильно по ней скучаю. Она такая необыкновенная, моя Хоуп. Всю жизнь она пыталась защищать меня.

– В таком случае она, должно быть, чудесная девушка, – мягко проговорил он. – Почти такая же чудесная, как и ее сестра.

Она улыбнулась ему сквозь слезы, занялась детьми, а минуту спустя спросила:

– А почему ты решил, что из нас двоих я безрассудная?

Она была так серьезно, так искренне озадачена, что он не мог не улыбнуться.

– Не знаю. Должно быть, это имеет какое-то отношение к твоей жизни в дюнах и тому, как ты училась удить и плавать. Ты предпочитаешь долгими часами болтаться в седле и спать на холодной, твердой земле в чужой стране, в место того чтобы с комфортом проживать в Англии.

Она задумалась над его словами, затем покачала головой, не соглашаясь с ними:

– По большей части у меня не было выбора. А плавать, рыбачить и путешествовать так забавно – если, конечно, кто-то другой убивает и потрошит рыбу. А что касается ночевок на твердой земле, мы больше ни разу не спали на улице после той первой ночи. Это так великодушно с твоей стороны.

Великодушно? Он почувствовал, как лицо его вспыхнуло, и отодвинулся, чтобы она не заметила. Была лишь одна-единственная причина, по которой она ни одной ночи не спала на земле, и она не имела ничего общего с великодушием. Так он мог заниматься с ней любовью каждую ночь. К своей досаде, он, похоже, никак не мог насытиться ею.

Он откашлялся.

– Пойду посмотрю, вернулись ли Мак и Стивенс.

Ник вышел во двор, радуясь тишине, в которой можно подумать. Провалы в памяти тревожили его.

Это означает, что он не может доверять своей памяти.

Вероятно, ему приснилось, как жена сказала, что любит его. Он не хотел, чтобы его кто-то любил. Эта мысль была невыносимой. Его бремя и без того велико.

Является ли сон о том, что она любит его, какой-то формой безумия, гадал он.

Одна из лошадей потеряла подкову, и Стивенс повел ее в ближайшую деревню к местному кузнецу, чтобы подковать. Путешественникам пришлось остаться на ферме на ночь. Мак и Стивенс устроились в амбаре, а Фейт и Николас воспользовались комнатой, в которой Николас спал днем.

– Замечательные простыни, правда? – сказала Фейт, забираясь в постель.

На взгляд Ника, простыни были как простыни, он так и сказал.

– Но они выстираны с мылом и высушены на солнце. Чувствуешь запах? – Она понюхала. – Божественно! В Англии белье часто сушат на кухне или перед огнем. И иногда остается слабый запах сырости. Солнце не выжаривает их. Уверена, этот свежий запах поможет тебе лучше спать.

– Верю тебе на слово. – Он скользнул в постель и непроизвольно потянулся к Фейт.

Она повернулась к нему с легким румянцем и приветливой улыбкой, и этот удар в груди случился снова. Она смотрела на него... почти нежно.

Это заставило его задуматься. Осталась всего неделя или около того до Бильбао. Он нахмурился. Для нее было бы лучше, если б они спали в сарае. Или если бы он спал в сарае, оставив ее с этими драгоценными, высушенными на солнце простынями.

– Ты начинаешь привязываться, да?

Какое-то мгновение она ничего не говорила, только испытующе смотрела на него.

– Нет, я не привязываюсь. – Она произнесла это тихо, спокойно, но что-то в ее голосе встревожило его.

– Ты, уверена?

– Уверена. – И на этот раз в ее голосе прозвучала уверенность. Это должно было успокоить его. Но не успокоило.

– Хорошо.

Ее лицо было свежеумытым и мерцало в свете свечи. На ней снова та самая ночная рубашка, которую подарила Марта, с кружевом на груди. От Фейт слабо пахло розами. И как только ей это удавалось – пахнуть свежо и сладко, где бы они ни были, он не знал, да и не хотел знать. Единственное, что он хочет, – снять с нее эту рубашку, почувствовать теплую шелковистость кожи и вкусить ее сладости и ее тепла. Он хочет погрузиться в любовь, не думая о Бильбао и о том, что оно принесет, не думая ни о чем, кроме Фейт и восхитительного забвения.