Чтение онлайн

Дверь отворилась, и в комнату вошел Ганс Гофер. За одну его штанину цеплялась девочка, за другую ее братишка. Увидев у себя в комнате фон Роттенхорта, Ганс нахмурил брови.

— Добрый вечер, — сказал он помедлив и поднял с полу трубу.

Фон Роттенхорт не ответил на приветствие. После короткой паузы он сказал тихо и угрожающе:

— Слушайте, Гофер… — и замолчал.

Долго, словно оценивая лошадь, он мерил взглядом ладную фигуру батрака и помахивал хлыстом из стороны в сторону. Покачивание хлыста становилось жутким, невыносимым. Туда-сюда, туда-сюда… Затем помещик повторил еще раз:

— Слушайте, Гофер… — и снова замолчал.

Он подошел к кадке с фикусом, сорвал листок и медленно растер его между пальцами.

— Как это получается, что по всему Мансфельду… — заговорил он, отчеканивая каждое слово, и вдруг, резко повернувшись, ткнул рукояткой хлыста в грудь Ганса Гофера, — по всему Мансфельду болтают, будто я прячу оружие для штурмовиков! Извольте объяснить, откуда берутся эти слухи!

Зеленоватые глаза Ганса смотрели по-прежнему спокойно. Он только слегка выпятил нижнюю губу и пожал плечами:

— Этого я не знаю.

— Знаете! — зарычал фон Роттенхорт.

— Говорю вам, что не знаю.

— Значит, вам не известно, что в поселке говорят, будто каждую ночь в половине второго у меня во дворе выгружают оружие?

— По ночам я сплю.

— Кто же тогда сочиняет эти идиотские сплетни? Может, вон тот старый калека? — побледнев от злости, закричал помещик и указал во двор, где старый батрак складывал наколотые дрова.

Ганс Гофер снова пожал плечами:

— Кто это делает, я, к сожалению, тоже не могу вам сказать. Да и откуда мне знать?

Фон Роттенхорт с трудом овладел собой. Он охотно влепил бы этому дерзкому батраку оплеуху. «Я еще ему покажу, кто здесь хозяин. Он мне за все заплатит», — решил он про себя.

— Смотри, — сказал он, — держи язык за зубами и помни: в моем поместье никто ничего не прячет.

— Я не понимаю, чего вы, собственно, от меня хотите?

В зеленоватых глазах было столько спокойного достоинства и в то же время в них сквозила такая издевка, что помещику стало не по себе.

Случайно взгляд его упал на фотографию.

— Кто это? — спросил он.

— Это великие борцы за дело рабочих: Ленин, Либкнехт и Роза Люксембург, — ответил Ганс.

Бессильная злоба, душившая Буби фон Роттенхорта, прорвалась наружу.

— Снять! — завопил он. — У себя в поместье я этого не потерплю!

Дети заплакали.

— Гинденбург и Людендорф — вот кого нужно повесить здесь!

Ганс Гофер кивнул, и в уголках его рта мелькнула лукавая усмешка.

— Вы правы, — произнес он задумчиво, как бы пытаясь постигнуть всю глубину этой мысли. — Вот их действительно нужно повесить. И я думаю, что это еще будет сделано.

Буби фон Роттенхорт понял, что лучше отступить. Он кинул на Ганса взгляд, полный ненависти.

— Берегись! — процедил он сквозь зубы.

От негодования у него так дрожали руки, что он не мог справиться с щеколдой. Наконец ему удалось открыть дверь; нагнув голову, он выбежал из комнаты.

Когда Ганс рассказал жене о столкновении с помещиком, та побледнела от ужаса.

— Он тебе этого не простит, — сказала она. — Он не потерпит тебя в имении. Ну почему ты всегда такой резкий? Ты совсем не думаешь о детях.

Ганс сел рядом и нежно погладил ее по волосам.

— Ну, не плачь, — попросил он. — Ты же знаешь, как я вас люблю. Но пойми, мы должны сделать все, чтобы фашизм не пришел к власти и чтобы не было войны.

Он встал, подошел к детям и весело сказал:

— Христиан, Гедди, не поиграть ли нам на трубе?

— Поиглаем на тлубе! — закричал Христиан, и его черные как угли глазенки засияли.

Он, пыхтя, подтащил стул к стене и, взобравшись на него, снял с гвоздя трубу.

В погребке, расположенном недалеко от поместья фон Роттенхорта, было накурено и душно. Полицейский вахмистр Шмидт грел руки о стакан грога. Ночь была морозная, и он продрог на посту. Приятное тепло медленно разливалось по телу. Шмидт начал клевать носом.

За соседним столиком сидели двое. Одного из них, совсем еще молодого, он видел в профиль; старший сидел спиной. На нем была кожаная куртка, так плотно облегавшая его плечи, что казалось, она вот-вот с треском лопнет.

Сквозь дремоту Шмидт слышал их разговор. Тот, что постарше, разгоряченный выпитым пивом, безуспешно старался приглушить свой громкий бас.

— Люди с совестью, — разглагольствовал он, — не могут быть настоящими мужчинами, они просто трусы. А Гитлеру нужны мужчины. Такие, как я. — И он сжал кулак и согнул руку так, что под кожаной курткой вздулись железные мускулы; швы на рукаве затрещали.

«Вот это парень!» — подумал Шмидт с восхищением и стал внимательно приглядываться к соседям.

Второй, тщедушный и еще совсем мальчишка, сидел, низко опустив лохматую голову. Он почесал в затылке и сказал, словно оправдываясь:

— Не волнуйся, толстяк, совести у меня нет.

— Так ли? — усомнился старший.

— Да говорю тебе, правда! — закричал молодой. — Я ведь, знаешь, какие дела обделывал! Только этакое…

Толстяк предостерегающе наступил ему на ногу и зашептал:

— Ладно, ладно, я вижу, что ты не трус. Просто тебя немного лихорадит, как примадонну перед премьерой. Ничего, это пройдет.

Хозяин принес пива, и на мокром картонном кружке к внушительному ряду черточек добавил еще две.

«Что за типы? Где-то я их уже видел», — подумал Шмидт и стал припоминать: ночь… машина… сеновал…

— Он пойдет из Гербштедта около одиннадцати, — сказал толстяк.

— А если не пойдет?

— Пойдет. Он каждую субботу возвращается в это время.

— А куда мы его потом денем?

— Оставим на дороге! — Толстяк равнодушно пожал плечами. Голова у него покачивалась из стороны в сторону, так что ему пришлось подпереть ее руками. — Кто-нибудь его найдет. Говорю тебе, как отец, ты можешь гордиться. Такая высокая честь, поверь мне. Личный приказ хозяина: покончить… — Язык у него заплетался. Немного помолчав, он сказал: — Пошли, что ли?