Чтение онлайн

Полонские и Дрессен-Луковникова играли в моем деле такую же фискальную роль, но что они за это получили, мне неизвестно…

Прочтя эти гнусные доносы, я потребовал, чтобы мне дали очную ставку с Рудым и Резником.

На мое законное требование об очной ставке с этими лицами следователь мне отказал: «А где мы их будем искать? Рудый получил 25 лет, а Резник 10 лет, они оба в лагере!» [41]

Поскольку эта следовательская стряпня была липой, следствию было невыгодно давать с ними очную ставку.

Я задал следователю вопрос:

– А что, гражданин следователь, вы ведь сами не верите в то обвинение, какое мне предъявляете?

Следователь ответил:

– А чем вы счастливее своих товарищей по работе на КВЖД, которые уже давно арестованы?

Ответ следователя означал: раз ты работал на КВЖД, то должен быть арестован.

К чему надо было собирать весь этот грязный материал? К чему было в ночное время врываться в квартиру и на службу, как врываются бандиты? Зачем надо было пытать меня?

Без этой бутафории я должен быть просто арестован как бывший работник КВЖД.

Характерно, что Рудый свои показания давал в 1937 году, в год расцвета арестов, а я был арестован в 1941 году, так что в течение четырех лет меня, как изменника Родины, предателя партии и диверсанта держали на свободе и разрешали работать в министерствах земледелия и заготовок. Я спросил следователя:

– Почему вы, имея на руках такой убийственный материал, не арестовали меня раньше?

Он ответил:

– Мы за тобой следили!

– А что выследили?

Он, не стесняясь, ответил крепким русским словом.

Следствие закончилось, теперь надо ждать суда…

С 29 июня по 7 июля я чувствовал себя спокойно, спал нормально, ночью никто не беспокоил, кушал вовремя, ежедневно пользовался пятнадцатиминутной прогулкой в маленьком дворике, пользовался книгами из тюремной библиотеки, для чтения мне приносили очки. Разрешили выписку на продукты.

Я был за себя спокоен. Будет суд, суд Советский, он разберется в соответствии с революционной законностью; отметет все эти кляузы, сфабрикованные на основании лжепоказаний, и я снова буду на свободе и приступлю к своей работе, забуду злосчастные два с половиной месяца, проведенные в тюремных застенках… Все можно забыть, за исключением позорного «правежа».

Но как я ошибался в своих расчетах и как был глуп и наивен…

7 июля 1941 года – незабываемый день в моей жизни.

В 4–5 часов утра открывается в камеру дверь, входит солдат и называет мою фамилию. Я немедленно вскакиваю с постели, получаю от него распоряжение одеваться, собирать свои вещички и следовать за ним.

Я быстро оделся, забрал свой скудный скарб, попрощался с товарищем по камере и последовал за солдатом.

Спускаемся на нижний этаж, там меня помещают в бокс. О своей дальнейшей судьбе я ничего не знаю. Ожидающие меня эксперименты держатся под большим секретом.

В скором времени загадка разгадывается.

Открывается дверь в бокс, входит офицер и вручает мне обвинительное заключение [42] .

Я расписываюсь [43] и заявляю, что для ознакомления с обвинительным заключением мне необходимы очки.

На мою просьбу офицер был глух: он сделал свое дело, расписка получена и находится у него в кармане, а прочтешь ты обвинительное заключение или нет, ему безразлично. И он вышел из бокса.

Через некоторое время меня обыскали с присядкой, вывели из бокса, посадили в злосчастный воронок и повезли в неизвестном направлении.

Меня привезли в Бутырскую тюрьму [44] , провели двором. Я заметил, что во дворе было много зелени.

Потом провели в один из корпусов, поместили в одну из коридорных комнат второго или третьего этажа.

В комнате было 2–3 человека. Не было ни столов, ни коек – как видно, комната была нежилая.

Одним за другим сюда стали прибывать люди из разных тюрем города. Все в недоумении: почему их сюда привезли?

Поскольку у каждого прибывшего на руках имелось обвинительное заключение, пришли к выводу, что нас здесь будут судить, – но когда?

Некоторые высказывались, что сегодня. Но были основательные возражения. Если сегодня, то, согласно Конституции, обвинительное заключение должно быть вручено за 72 часа до суда… Причем все прибывающие привлекались по 58-й ст. Уголовного кодекса с теми или иными пунктами.

Примерно часов в 10 утра в комнату пришли два конвоира и сказали мне взять свои вещи. Я взял. Они повели меня в следовательский корпус и поместили меня в отдельную комнату.

У охранявшего меня солдата я спросил разрешения присесть на один из свободных стульев, но он не разрешил.

В течение примерно 4–5 часов я был вынужден стоять на своих слабых ногах.

В 3 или 4 часа дня меня вывели из этой комнаты и повели в другую.

В ней стоял большой стол, покрытый красным сукном. За столом сидели три солидных человека среднего возраста, одетых в белые костюмы. Как я потом узнал, один из них был председателем суда, а двое других – заседателями.

С левой стороны комнаты у входа стоял маленький столик, за которым сидел молодой человек в форме сотрудника НКГБ.

Не успела за мной закрыться дверь, как председатель суда объявил: «Сейчас будет Суд! Вас будет судить Военная коллегия Верховного суда Союза ССР» [45] – и зачитал состав суда [46] .

Конечно, я ни одной фамилии состава суда не запомнил. Соблюдая некоторую формальность правосудия, председательствующий суда меня спросил:

– Нет ли отвода состава суда?

Так как я никого из состава суда не знал, а главное, абсолютно не чувствовал за собой никакой вины перед своей Родиной и партией, то мне было безразлично, кто именно будет разбирать мое дело.

Я знал только одно: мое дело будет разбирать Советский суд, самый справедливый в мире, руководствующийся исключительно революционной законностью и справедливостью.

У меня была большая вера в справедливость Советского суда: следовательно, отвода никому из судей не было.