Чтение онлайн

– Я полечу в Петербург. Они заждались меня!

Траян крепко обнял мать на прощанье и помчался к пустующей полицейской машине, стоящей у тюремных ворот.

...Ещё только брезжил рассвет, ещё нельзя было увидеть, насколько за ночь прибыла вода. Но где-то на границе слышимого, за пеленой тумана уверенно шлёпали вёсла по чёрной воде.

Виталик вскочил от заходящегося звонка.

– Кто там?

Мягкий бархатный баритон, почти уже забытый, ворвался в ухо и заставил заколотиться сердце:

– Не забыл меня, зая?

– Траянчик!
– выдохнул Виталик.
– Ты вернулся, родненький! Я ведь знал, знал, что ты вернёшься! Пацаны, Траян вернулся!

Он, потеряв голову, бросился в объятия друга. Траян улыбнулся, крепко обнял его:

– Ну всё-всё, наласкаемся ещё. Я больше никуда не уеду.

Он прошёл к дивану, потрепал по макушке Артёма:

– Тебе надо в больницу, зайчик. Сейчас вызову такси.

Андрей исподлобья с недоверием смотрел на гостя, что-то в нём его не устраивало.

– Так ты чё, правда Траян?

Траян засмеялся и обнял мальчика за плечи. Андрей внезапно обмяк в его руках, как марафонец, после изнурительного бега пересекший финишную черту, и теперь только влюблённо и обессиленно смотрел снизу вверх на лицо гостя.

– Я больше не Траян, Андрюха. Зови меня просто Сократ. Или, если хочешь, Кратос.

– Это твоё зоновское погоняло?
– с мягкой нежностью в голосе почти прошептал Андрей.

– Нет, это моё настоящее имя, так в детстве звала меня мама. Я вспомнил его, когда выходил из поезда на вокзале. На миг у меня закружилась голова. В лицо ударило снегом. Мне вдруг показалось, что я всё забыл. И тут же сразу вспомнил. Будто в голове заменили память: вынули одну и вставили другую. А потом снежный вихрь стал огненным и умчался обратно в сторону Невы. Кажется, я всё-таки кое-что забыл... Зато вспомнил своё имя.

– Траянушка!

Пацаны обступили его, каждый старался дотронуться, будто хотел убедиться, что это не продолжение сновидения.

И тут лежащий на диване в гипсе Артём запел. Запел высоким голосом величественную песню о тоске по утраченной в страданиях родине.

Мальчики невольно вытянулись в струнку: маленькие разведчики на чужой, враждебной земле, будто при звуках гимна своего далёкого, забывшего про них отечества.

С торжественными лицами они пели гимн "Атлантидос", песню возвращения через тысячелетия к берегам утраченного родного континента:

"...Я испил свою чашу цикуты,

Я толпою камнями побит,

На костре в инквизиторской смуте

Моё тело поныне горит.

Знаешь, парки тому не прощают,

Кто рождён переплыть океан.

Помнишь Фивы и храм Иолая?

Слышишь, плачет седой Адриан?.."

На красном коне, в золотой попоне, со сверкающим мечом в руке, въезжал в город юный рыцарь. Сзади развевался его шарф, мягко задевая лицо Семёна. В полумраке лунной ночи бесконечные руины по обочинам улиц могли бы кого угодно напугать. Но не Семёна, покачивающегося в седле позади мальчика.

На площади они остановились.

– Мой генерал, мы прибыли!
– рыцарь спешился и преклонил колено перед Семёном.

– Что я должен делать?

– Ты сам знаешь, - услышал он голос в голове.
– Они не видели в жизни своей любящего существа. Но если они почувствуют искренность, они покинут свои укрытия.

Семён вопросительно посмотрел на красивого мальчика-рыцаря, сошедшего с золотого коня. Он провёл рукой по волосам, сметая остатки петербургского снега, прочистил горло.

"Растают краски дня, и суета умчится в даль. И легкий лунный свет невольную прольет печаль. Пусть нашей встречи миг напомнит мне забытый сон. Я знаю, вечер повторится, и я увижу ваши лица, и этот сон, далекий сон. Я люблю вас, мальчики, я люблю вас, девочки, - пел Семён.
– Не жаль, что в этот поздний вечер тает снег. Меня согреет свет от ваших глаз. Нет в мире под луной желаний скучных. Мы будем вместе много лет и зим".

Семён почувствовал шевеление в руинах. А потом увидел их. В первый миг он не понял, кто они. А потом догадался: дети брошенного города. Как в древнем Гаммельне, дети шли навстречу его песне. Чумазые лица светлели, короста застарелых трущобных язв на глазах осыпалась, обнажая новую юную кожу.

Семён пел, и дети трущоб заворожённые песней, шли к нему. Они обступили его, недоверчиво и пугливо трогали его руками. Потом стали прижиматься тёплыми боками, как испуганные зайцы сновидческого острова.

Елена пробудилась от боли в напряжённых грудях.

– Ах, как долго я спала!
– проговорила она, протирая сонные глаза.
– Где мой малыш. Я, наверное, пропустила кормление.

– Я здесь, мама...
– Коля из угла комнаты насторожённо смотрел на мать, не решаясь подойти к ней.

– Ты вернулся из Европы? Я уже и не чаяла тебя увидеть. Почему ты так долго не ехал?

– А ты сама разве не знаешь?

– Я что-то забыла, - растерянно сказала Елена.

– Ты ненавидишь меня по-прежнему?

Елена ласково улыбнулась:

– Нет, мой котёнок! За что мне тебя ненавидеть?

– Так всегда было... Тебя злило, что я не девочка. Но я старался, как мог, мама... Я очень старался. Прости меня...

– Ничего не помню, - Елена покачала головой.
– Что со мной, сынок? Может, у меня эпилепсия?

– Когда ты пошла в школу, ты влюбилась в девочку. Дед наказывал за это, а мальчики издевались над тобой. И ты решила, что больше никогда девочек любить не будешь. Став взрослой, ты всегда подчёркивала, что любить женщин - это отвратительно. Тебя даже прозвали мизогиной. Но то было только на словах. На самом деле ты ненавидела мужчин и мальчиков. И втайне всё равно любила девочек...

– И это всё было со мной?

– Да, мама... У тебя на ночной сорочке коричневая слизь. Дай, я вытру её?

– Подойди ближе, я обниму тебя.

– Ты перестала ненавидеть меня?
– Коля, вопросительно глядя в глаза матери, протёр салфеткой бурый потёк около её сердца.

Елена обхватила руками сына, нежно и искренне. Коля разрыдался в её объятиях:

– Если бы ты любила меня раньше так же, я бы, наверное, не боялся женщин... И не обнимал бы мальчиков, потому что их жалко...

– Никогда не поздно всё исправить?
– вздохнув, проговорила Елена и с надеждой посмотрела сыну в глаза.