Чтение онлайн

Через два дня в школу приехал Педро и рассказал об условиях, поставленных тюремным начальством. Чтобы принять такую многочисленную группу, им требовались копия удостоверения личности или паспорта, справка о регистрации по месту жительства, справка о доходах, домашний и мобильный телефон, группа крови, свидетельство о рождении и справка о несудимости каждого участника. Кафкианский списочек.

От перспективы столкнуться с бюрократическим адом труппа приуныла. Пепе рассказал, как однажды измучился, пытаясь получить справку о несудимости. Беатрис заметила, что предоставлять данные небезопасно: «Вы правда думаете, что я соглашусь дать этим продажным тюремщикам свой адрес и телефон? Я еще пока в своем уме». Рикардо не мог понять, зачем им группа крови. «Это на тот случай, если нас там прирежут и надо будет переливание делать?»

Никто не согласился на такие абсурдные требования. Слишком много усилий для одного бесплатного выступления. Прощай, спектакль. «Хлюпики! — бросила Мерседес остальным после собрания. — Кучка хлюпиков, вот вы кто».

Эсмеральду потянуло к Хосе Куаутемоку, как только они познакомились. Он был совсем не похож на Машину. Видно, что из образованных. Машина мужик хороший, внимательный, но простой, механик из тех, что у себя в боксе обклеивают стены календарями с аппетитными телочками. А этот светленький чиланго[9] более изысканный, другая у него повадка. Не чета здешним.

Когда Хосе Куаутемок обнял ее сзади, она изобразила удивление: «Ты чего это?» Он не ответил. Стоял и молча сжимал ее в объятиях. Она присмотрелась к его рукам, совсем не таким, как у Машины. Пальцы длинные и сильные, а не коротенькие, как обрубки. Ногти чистые, и ладони не почерневшие от машинного масла. Потом от него несло — четыре дня не мылся же, — но это даже скорее заводило. У Машины пот по-другому пахнет, каким-то прогорклым салом, и двух часов не пройдет после душа — воняет.

Она высвободилась и встала руки в боки: «Я тебе кто? Шлюха, что ли?» Хосе Куаутемок задумался. Зачем ему лишние неприятности? И так уже их выше крыши. Но гормон сильнее нейрона. А уже в нем гормоны разыгрались не на шутку. Прямо как кони скачут. «Мне уйти?» — спросил он, осторожно забрасывая удочку. Она стояла посреди кухни. Пальцы ног так и плясали в шлепанцах. «Омлет почти готов», — сказала она. «Это что значит? Мне уйти или остаться?» Она посмотрела ему в глаза, как бабы умеют, как бы говоря: «да, но нет». «Оставайся, но с условием, что больше приставать не будешь». Он поднял руки и отступил на два шага: «Всё, смотри, отошел».

Эсмеральда дожарила фарш, время от времени поглядывая на Хосе Куаутемока через плечо. Он стоял, опершись на краешек стола, и чистил мандарин. Когда омлет был готов, она пошла за тарелками. Проходя мимо Хосе Кауатемока, пробормотала «простите», чтобы он отодвинулся, но он не отодвинулся. Ее ягодицы коснулись его ширинки. Эсмеральда открыла буфет, и Хосе Куаутемок прильнул к ней сзади. Она обернулась и с упреком сказала: «Ты же обещал». Он снова поднял руки: «А я что, я ничего. Просто хотел тебя понюхать». Он наклонился и уткнулся носом ей в шею. «Я серьезно, хватит уже. Ты Чучо как брат». Это точно. Машина — его кореш, родная душа, верный товарищ, но стол накрыт, и как уже теперь не сесть и не поесть? «Все, отстал», — сказал он и отстранился, но тут же коснулся носом ее плеча. Она попыталась высвободиться, он не дал. «Скажи уже, мне уйти или остаться?» Эсмеральда замерла, словно статуя, не сводя с него глаз. «Останься». Хосе Куаутемок придвинулся вплотную, взял ее лицо в руки и поцеловал. Она жадно поцеловала его в ответ. Едкий запах Хосе Куаутемока будоражил ее. «Почему раньше не приходил, дурак?» Хосе Куаутемок поднял ее за талию и, не переставая целовать, притянул к себе. Просунул правую руку в трусы и указательным пальцем нажал на кольцо ануса. Она крепко прижалась к его груди. Левой рукой спустил трусы до колен, продолжая водить пальцем по темному эдему. Эсмеральда застонала. Он расстегнул все пуговицы на ее платье. Пригодная дамочка, чего уж там, прямо пей не хочу. Он вылизал верхнюю часть груди, выступавшую из лифчика, а потом просунул язык далеко под ткань, до соска. Она запустила руку ему в волосы. Хосе Куаутемок подвел правую руку ей под бедра и одним движением усадил ее на стол. Эсмеральда ощутила ягодицами ламинатную поверхность и разгорячилась еще больше. Она обхватила его ногами и подтолкнула к самому бермудскому треугольнику. Он спустил штаны и резко вошел в нее. Она вскрикнула: «Ох, сласть!» — и вцепилась в него изо всех сил. Он насадил Эсмеральду на себя как можно глубже и пробудил в ней самую заповедную веру, судя по тому, как она воскликнула: «Божечки, как же хорошо, господи!» Ее таз завибрировал. Оргазм. Хосе Куаутемок не стал останавливаться. Два. Три. «Убьешь ведь, хватит, хватит», — взмолилась она и отпрянула. С края столешницы потек маленький водопад вагинальных соков. Четыре вдоха, четыре выдоха. Он снова вошел в нее. Четыре оргазма, пять, а на шестой раз — долгожданный, единственный, не всем достающийся одновременный. Минуты на три они застыли в обнимку, потом разделились. Она застегнула платье и кивнула на сковородку: «Омлет остынет».

После завтрака пришла пора поговорить о делах насущных. «Одолжи мне пистолет». — «А откуда я тебе его достану?» — «Из тех, что у Машины припрятаны». — «Так они его, не мои. Я не могу не свое раздавать». — «Это для его же блага. Он поймет». — «Ага, сейчас, поймет он. Если узнает, что ты вообще заходил, прикончит меня». — «Это если он первый в горах не сдохнет». — «А на что тебе пистолет вообще?» — «Кое-что уладить». — «Сейчас ничего не уладить, все плохо. Ты что, не слышал про побоище?» — «Я побоище своими глазами видел, дорогуша. Потому и пришел, чтобы ты мне помогла». — «Чем помогла-то?» — «Я же сказал: достать пушку и парочку адресов». — «Чьих адресов?» — «Пацана по прозвищу Лапчатый и капитана Галисии». — «Лапчатый живет в трех кварталах отсюда. Я его мать знаю. Сама его Машине рекомендовала, чтобы взял в команду». (Команда: братва, картель, «Киносы».) «Вот он-то мне и нужен. Он убил дона Хоакина». — «Господи боже! Точно он? Он же ребенок еще». — «Никакой он не ребенок. Он иуда, и я его положу». (Положить: порешить, убить, завалить, убрать, пришить, выпилить, отправить к праотцам, уволить, отправить с поклоном к безносой, укокошить.) «С ума сошел? Нельзя так». — «Меня твой муж попросил». — «Ну так и просить о таком нельзя». — «Он четыре пули в голову дону Хоакину всадил». — «На него, наверное, давили. Что ты, не знаешь, что ли, как боссы в таких делах себя ведут? Я другого мальчонку знала, так его тоже попросили убрать какого-то нарко. А когда он отказался, ему на крыльцо на следующий день подбросили голову его брата, с запиской: „Шефу нельзя говорить «нет»". И знаешь, что он тогда сделал? Повесился. Так что не тебе Лапчатого судить. У него свои причины были». Тут Эсмеральда была полностью права. Мало разве таких, кто вынужден убивать, чтобы не убили их близких? Насчет Лапчатого Хосе Куаутемок обещал подумать. Но Галисию, падлу, точно завалит. С первого дня капитан ему не понравился. А потом еще и замарал его во всем этом вчерашнем свинарнике. Чего он к другому не сунулся? Сучий потрох. Теперь по его милости он должен бежать из этих краев. От мирной, сука, жизни. Так что он его точно убьет. Да, за одно это, чисто из злости. Не из-за кучи трупов на улицах Помирансии. Не за то, что он предал «Киносов», продажный полираст. А за то, что с корнем выдрал его из рая у реки и в квартирке на шоссе Санта-Эулалия, отнял работу с камнями, лишил радости плавать в прозрачной воде и читать под сенью дубов, забрал единственное место, где он жил спокойно за всю свою треклятую жизнь.

Эсмеральда отправилась за пистолетом («Вот убьешь ты Галисию, а Машина потом узнает, что пушка-то его была, сам подумай. Тут мне и каюк. Нетушки, паря. Я так рисковать не собираюсь. Хочешь завалить федерала, вали, но чьим-нибудь другим стволом, а не моего мужа») и за адресом Галисии. Не только за адресом — надо было узнать, живет он один или с семьей, во сколько приходит на службу и во сколько уходит, по каким дорогам обычно ездит, как одевается по гражданке, откуда он родом, сильно ли завязан с «Самыми Другими», где завтракает, обедает, перекусывает, на каких машинах ездит, с какими номерами, сколько у него охраны, в каких он отношениях с военным комендантом и с адмиралом, начальником над морпехами, кто его крышует, кто ему друг, кто враг. Ствол должен быть чистый, незарегистрированный, нигде не засвеченный. Хосе Куаутемок попросил минимум двадцать патронов и, по возможности, пистолет, а не револьвер. «Их перезаряжать быстрее, и осечек не дают».

Эсмеральда велела, пока ее не будет, из окон не выглядывать, дверь не открывать, к телефону не подходить и на улицу не соваться. Не дай бог соседи узнают, что он у нее. Ей нужно беречь репутацию (а значит, и жизнь: изменить нарко — все равно что подписать себе смертный приговор). «Значит, так, имей в виду, я не перед каждым ноги раздвигаю, у меня там не гараж, и я тебе не прошмандовка. Я женщина порядочная, Машине никогда не изменяла. С тобой — не знаю, как так получилось, но получилось, и какой смысл делать вид, будто ничего не было? Я трепаться не собираюсь и надеюсь, ты тоже. Помогаю я тебе, потому что ты помогаешь моему мужу и больше нипочему. Вернусь ближе к вечеру. Если проголодаешься, там есть бананы, яйца, молоко, фарш и помидоры. Пить захочешь — есть кола и минералка. Если вдруг появится Чучо, наврешь ему, что взломал замок и зашел, а меня дома не было. Убьет тебя или оба друг дружку поубиваете — это уже дело ваше. Но постарайся его все же не убить, не хочу одна оставаться».

Как только она ушла, Хосе Куаутемок разлегся под вентилятором. Освежился немного. Потом решил помыться. Включил душ. Несмотря на адскую жару, от которой собаки спекались на улицах (в Акунье говорили, что так хот-доги и получаются:.выгоняешь пса на тротуар и ждешь, пока зажарится), сделал горяченную воду — холодную он ненавидел. В тюрьме была только ледяная. Комиссия по правам человека всегда доставала начальство на тему здорового сбалансированного питания в кутузке, а вот чтоб котельные нормально работали, так это у них не очень получалось. Хосе Куаутемоку на кормежку было наплевать — он мог жрать одну курицу утром, днем и вечером. Но холодный душ — это паскудство.

В душе он побрился бритвой, которой каждое утро пользовался Машина. Вытерся полотенцем Машины. Побрызгался дезодорантом Машины. Съел два банана и выпил две кока-колы из Машининого холодильника. Потом лег в постель Машины. Положил голову на подушку Машины и уснул.

К моему сожалению, выступление в тюрьме не состоится — так я думала. Опасно было предоставлять личные данные каким-то неизвестным. При таком низком уровне безопасности в стране это было бы безумием. Может, где-нибудь в Швеции или Новой Зеландии так и делают, но в Мексике это чревато ограблением, похищением, изнасилованием, убийством. Я понимала логику тюремного начальства. Достаточно было посмотреть в новостях, какие там случаются бунты, чтобы понять: наши тюрьмы — логово дракона. Я не стала давить на коллег, чтобы они выполнили поставленные требования. Я бы вконец извелась, если бы кто-то из них стал впоследствии жертвой преступления. Альберто попытался утешить меня знаменитой присказкой для пораженцев: «Значит, так надо было» (моя бабушка сказала бы: «Бог не захотел»). Да, для пораженцев, потому что, если ты не согласен смириться, обстоятельства не могут тебя остановить. И среди нас был человек, не готовый смириться, — Мерседес. Какие-то внутренние демоны нашептывали ей, что нужно бороться за визит в тюрьму. Во время судебного процесса ее адвокат, наоборот, всеми силами старался, чтобы личная информация — адрес, телефон, имена родственников или номера банковских счетов — никак не могла просочиться к насильнику или кому-то из его семьи. Но в этот раз Мерседес, кажется, было все равно. Она позвонила мне однажды утром и попросила встретиться наедине, в кафе. Прошло уже две недели с тех пор, как мы отказались от нашей затеи, и я думала, что у нее ко мне какое-то другое дело. Зря я так думала. Она села за столик и тут же выложила мне под нос папку. «Открой», — скомандовала она. Внутри оказались копии ее удостоверения личности и паспорта, анализ на группу крови, копия свидетельства о рождении, справка о регистрации и налоговая декларация. Я просмотрела документы. Не хватало только справки о несудимости, но ее уже делают, сказала Мерседес, скоро будет готова. «И ничего я не мучилась, чтобы ее запросить. Пепе все наврал». Цель нашей встречи, сказала она, — убедить меня, чтобы мы с ней показали в тюрьме «Рождение мертвых» только вдвоем. «Давай сделаем версию для двух танцовщиц — тебя и меня. Придумай что-нибудь новенькое, ты же можешь». Теперь уже я начала волноваться за ее ментальное здоровье. Я поняла, откуда эта необходимость показать насильнику, что она преодолела травму, похвастаться выдержкой. Ткнуть его мордой в тот факт, что, пока он гниет в камере, она свободна и может раздеваться перед кем ей заблагорассудится. Стало совершенно ясно, что за этими доводами скрывается болезненная созависимость по отношению к насильнику. Постановка превратилась в предлог, чтобы встретиться с ним, в извращенную идею фикс.

Я захлопнула папку и толкнула к ней: «Не надо пользоваться нами для разрешения своих внутренних конфликтов». Она пристально посмотрела на меня: «Ты сама все это начала, Марина, не забывай». — «Верно. Но я не слепая и вижу, какие трудности это может принести труппе». В ее взгляде появился вызов. «Я же предложила пойти нам вдвоем. Как это осложнит жизнь остальным?» Я промолчала, покоробленная ее агрессивностью. «Не могу поверить, что ты струсила», — проговорила она. Мерседес нарочно подначивала меня, добиваясь реакции. Ей, одной из немногих, я призналась, что боюсь провала. Теперь она пустила эту информацию в ход против меня. «Это не страх, Мерседес. Это ответственность. У нас обеих есть дети, и мы обязаны позаботиться, чтобы им не угрожала никакая опасность». Она помотала головой: «Да ты просто в ужасе. Тебя жрет изнутри гребаный страх. — Она встала. — Заплатишь за мой кофе?» Я кивнула. Она забрала папку и затерялась в глубинах заведения.

Встреча с Мерседес вывела меня из равновесия. Я догадалась о глубоких психологических ранах, не дающих ей жить, — но и она, из глубины своих ран, сумела уязвить меня. Они с Альберто ясно показали мне, что ограничивает мою зону комфорта: страх и потакание себе. Да, все мое время заполнено профессиональными и семейными делами. День за днем у меня нет ни минуты передышки. Но вся эта суета — лишь ширма, чтобы скрыть бездействие. «Хомяки пробегают сотни и сотни километров в колесе и никуда не попадают. А львы, заметь, валяются день и ночь, но когда встают, без труда ловят буйвола», — поучал меня Альберто. Движение не равнозначно прогрессу. Я понимала, что, пусть мои профессиональные успехи ничтожны, в семейной жизни я все же многого добилась. Мои дети растут здоровыми, и мы с Клаудио стараемся давать им все возможности для разностороннего развития — от уроков игры на фортепиано до тренировок по стрельбе из лука, а также фехтования, французского, волейбола, плавания, прыжков в воду и, естественно, балета. Логистика развозки всех детей по всем кружкам была довольно сложной, и без шофера — наш недавно уволился, а нового, такого, которому бы доверили детей, мы пока не нашли — приходилось творить чудеса с собственным рабочим расписанием.