Чтение онлайн

— Ну, найти-то, конечно, могут, — признался Охотник, — только вряд ли искать будут. Завтра мы отсюда съедем. А пока будем отслеживать ситуацию. Эфир сканировать, ну и прочее.

— Почему не будут? И кто это нас ищет? — поинтересовался Прямой и посмотрел на обоих своих стражей. Кабан все так же молча поглощал уже третий по счету бутерброд, изредка массируя подбородок. Охотник же, немного помедлив, ответил:

— Почему не будут искать? Это тебе, думаю, можно знать. Через час-два здесь соберется просто уйма народа: МЧС, военные, областное и районное начальство, пресса. Территория будет объявлена зоной бедствия. Население, если таковое обнаружится, будут эвакуировать. Наедут специалисты — приборы, замеры и прочая дребедень. Дня два пройдет, пока не выяснится, что все липа; что нет здесь никакого могильника биологического оружия — эдакой копилочки чумы, сибирской язвы, бруцеллеза, сапа, туляремии и холеры — все это толково сшитая деза, вовремя подкинутая в нужное место. Но в эти два дня здесь вряд ли удастся проводить какие-либо спецоперации. Так что время у нас есть. А что касается “кто ищет”, я тебе расскажу одну историю, которая частично тебе уже известна. Про провинциального лопуха, мнящего себя крутым бандитом.

Так вот, стал наш лопух обладателем компромата на влиятельнейших людей. Сам он, конечно ни сном, ни духом не ведал, чем обладает. Но зато кое-кто другой об этом прознал. В стране война. Кто-то воюет, а кто-то бабки на этом зарабатывает. В документиках тех, видно, и говорится о паскудстве и предательстве национальных интересов влиятельными людьми, будь они неладны. Кто-то имел глупость их шантажировать и поплатился жизнью, да и не один. У людей этих сила и закон. Я, если быть откровенным, и не хочу знать, кто они. Есть начальство — пусть разбирается, а мне моей работы хватает. Но вернусь к лопуху: не повезло парню, его вычислили и чуть-чуть не взяли уже. Если бы не прикрыли этого недотепу — не было бы его сегодня на этом свете: его бы выпотрошили, забрали документы и довели до конца начатый уже липовый сценарий с бандитскими разборками. Я понятно выражаюсь? — Охотник, приподняв брови, кивнул Прямому, но тот промолчал и Охотник продолжил: — Те действовали официально, с поддержкой местных органов МВД, а мы — неофициально и поэтому без поддержки. Почему так? Не знаю. Хотя, должно было бы быть все наоборот. Ведь, как сказал небезызвестный Глеб Жеглов, вор и предатель должен сидеть в тюрьме — я, извиняюсь, немного его дополнил. Но, знать, слишком широкие стулья у тех людей. А мы что? Мы профессионалы. Нам Родина приказала — мы исполняем. Те тоже исполняют… чьи-то приказы. Чьи-то! Контора у нас, думаю, одна — хозяева только разные. Понятно или нет? Запутано все основательно. Те, эти, они, мы... У тех — по легенде правая цель, у нас — по жизни. А кто действительно прав, кто виноват? Может ты, лопух?

Прямой никак не мог такое спустить на тормозах, тем более этому, как мнилось ему, пацану. Скулы его напряглись и побелели. Он наполнился бешенством и дошел до той черты, за которой здравый смысл уже не работает. Чуть приподнявшись, он без замаха коротко ударил Охотника правым боковым. Удар был настолько молниеносным, что кадык на толстой шее Кабана успел сделать лишь десятую часть глотательного движения. Охотник в весе пера должен был без памяти рухнуть на пол, но случилось что-то невероятное: когда удар уже почти достиг цели, рука Охотника с немыслимой быстротой выстрелила навстречу его руке, отбила ее в строну, а другая — в то же мгновение достигла виска Прямого. В глазах у него тут же полыхнуло фотовспышкой, а потолок стремглав полетел вниз.…

* * *

Неделей раньше. Москва, Лубянская площадь

Лампочка опять перегорела. Несколько раз старик безрезультатно щелкал выключателем красивого настольного светильника, очень напоминающего заветный кремлевский. Опять двадцать пять! Он попытался ее выкрутить, но рука дрожала, и ничего не выходило. В сердцах он дернул стеклянную колбу на себя, та отскочила от цоколя, выскользнула из рук и разбилась, ударившись о мраморную столешницу. Что есть сил, он надавил на кнопку вызова дежурного. Линия оповещения работала исправно: через десять секунд дежурный офицер открыл дверь в кабинет. Несколько мгновений старик морозил его ледяным взглядом, потом, не сдерживая себя, закричал:

— Я же просил следить… чтобы все было качественное… — он словно стрелял короткими очередями в отделанную орехом стену напротив. — Завтра Смирнова ко мне… Завтра… Где он, собачий потрох, берет такую дрянь?.. Эдак, вы мне вместо кофе… молотый куриный помет подадите… Смирнова мне, в десять… Я его упеку завхозом на Колыму...

Ошалевшее эхо рикошетом скакало по стенам, расплющиваясь о матовую поверхность ореховых панелей, и угасало где-то в толще межэтажного перекрытия. Застывший столбом дежурный, как щитом от басурманских стрел, прикрывался уставными “так точно” и “есть”. Вскоре старик, отстреляв свой боезапас, отпустил его, а сам, тяжело переводя дух, откинулся в кресле. Он шарил рукой в ящике стола в поисках флакончика с валидолом и, как обычно после каждой подобной вспышки, ругал себя: “Зачем я так? Чего ради? Надо было сдержаться…”

Надо, надо конечно, но когда это ему удавалось? Быть может, лет двадцать назад, когда не сидел он еще в этих мертвящих стенах, высасывающих душу, отнимающих последние жизненные силы. Быть может, в Горьком? Или в Ленинграде? Как давно это было! Теперь он совсем старик…

Он чувствовал себя невообразимо старым: как деревья на Цветном бульваре. Нет. Еще старше! Как этот город. “Я ворон! Мне триста лет! — шептал он себе. — А впереди еще триста! И еще!” Внешне он выглядел на пятьдесят, но это был чистой воды обман. Просто однажды процесс старения у него переместился внутрь его сухого жилистого тела, и затаился там, скрывшись от глаз окружающих. Там, внутри, постепенно все высыхало и перекручивалось от старости, там все осыпалось и отслаивалось, превращалось в труху и прах. Незаметно для окружающих, но не для него самого…

Как же он стар! Понимание этого пришло всего несколько лет назад. В тот день прямо из окна этого кабинета он наблюдал грандиозное шествие: тысячи, сотни тысяч людей с иконами и хоругвями, с пением молитв двигались от Кремля по Никольской в сторону Большой Лубянки к Сретенскому монастырю. Они шли мимо его альма-матер, мимо пустого гранитного постамента, мимо него самого. Что это было? Ах, да! Праздник Владимирской иконы Божией Матери — шестьсот лет как принесли ее на Москву. Шел дождь. Да! Проливной дождь. А он с удивлением смотрел на это колышущуюся массу людей, на это человеческое море и не понимал: зачем? Раньше носили транспаранты и портреты вождей — так было надо. А теперь? Зачем? Он вдруг почувствовал, что не причастен ко всему этому, к тем, кто внизу, что он свободен; он почувствовал, что старше их всех, и их икон, и их церквей. И еще: он вдруг ощутил связь с какой-то невообразимой древностью, глубокой и темной, когда не было еще этих домов, этого города, этой страны. И небо было другим. Да, другим. Его внутренний взор проник куда-то вглубь за пределы сознания, куда раньше вход был закрыт, и он увидел старое небо, пугающе необъятное, удивительным образом включающее в себя разом всю вселенную.

Он увидел, как чудовищной яркости молния вдруг перечеркнула эту первозданную небесную сферу и воткнулась в горизонт, и тот вздулся целым морем огня, закрывшим собою все видимое пространство. Земля закипела, она превращалась в пар, она проседала и принимала огонь в свое расплавленное чрево. Она будто бы пожирала его. Огонь медленно погружался в разверзнутую бездну, и небо постепенно очищалось, возвращая свойственные ему краски и цвета, возвращая себе отнятую огнем вселенную. Наконец земля, как темница, поглотила огонь, ставший в одночасье ее узником. Она замкнула над ним каменные своды и оградила этим небо и вселенную от новых посягательств на их единение…

Это видение промелькнуло перед внутренним его взором, а шествие все еще перетекало с Никольской на Большую Лубянку и конца ему было не видно. Он вдруг ощутил себя вороном, сидящим в гнезде у самого неба. Какие же все они маленькие! — невольно сравнил он людей внизу с той молнией и с тем огнем. Маленькие! А он стар — вот тогда-то он и понял это.

С тех пор это чувство его не покидало. Но, удивительное дело: жить стало легче. Все человеческие условности, — дружба, любовь, долг, обязанности, приличия, наконец, — стали настолько малы, что перешагивать через них не составляло уже никакого труда. Теперь он легко и естественно мог говорить о своей стране: “эта страна”. Он стал настоящим стратегом, не отягощенным сомнительным грузом пристрастий, привязанностей и склонностей. Он стал Стариком…

“Бом-бом-бом-бом…” — это его кабинетные куранты отбили четыре часа пополудни. В дверь постучали.

— Да! — сухо каркнул он. — Войди, Силуянов.

— Шестнадцать ноль-ноль, как приказано! — отрапортовал вошедший полный седой господин.

— Полковник, ты как молодой прапорщик, — скривил губы Старик, — надо бы тебя на оперативный простор, на Кавказ куда-нибудь.

— Мне бы куда попроще: в Париж или, на худой конец, в Копенгаген, — отшутился Силуянов, но в его маленьких глазках мелькнул настоящий животный страх: шутки Старика иногда кончались далеко за пределами этого кабинета.

— Ну да, ты ж у нас “господин”, — Старик вертел в руках дорогой “Паркер” с золотым пером и смотрел на толстяка с плохо скрываемым отвращением.

— Господа в Париже, — пошутил было вновь Силуянов, но, похоже, опять неудачно. Старик вспыхнул:

— Дался тебе этот Париж. Есть у нас, слышал, деревня такая — Париж, в глуши самой. Могу устроить, поедешь? Участковым...

Силуянов молчал, переминаясь с ноги на ногу.

— Шучу, — успокоил его Старик, — садись и докладывай, что по нашему делу.