Чтение онлайн

* * *

Вечером Петр и Маша сидели за симпатичным столиком в новой кофейне под названием «11 зерен», которая была стилизована под этно.

Позвонила мама, Петр извинился и вышел. Мама, как всегда, была некстати. Но сейчас он не мог ей не ответить, все-таки умерла бабушка, и мама, наверное, не в самом хорошем настроении. Петр чувствовал вину перед ней, поэтому не выключал телефон. Мама рассказывала обо всем на свете, и звонок занял не меньше 20 минут. Петр несколько раз пытался разговор закончить, но каждый раз мама просила еще минуточку. В конце концов он сказал, что перезвонит и нажал отбой.

Когда он вернулся к столику, Маша что-то записывала в тетрадку. Увидев его, поспешно закрыла ее, и, улыбнувшись, сообщила, что его горячий бутерброд почти остыл.

В кафе работал телевизор, включенный на канале «Страна-25».

— Немного о ситуации в Соседней Стране. Отмечается беспрецедентная концентрация экстремистов на окраинах Портового города. Боевики ВССС (вооруженных сил Соседней Страны) блокировали все дороги на въездах. По оценкам военных специалистов, в настоящее время в городе может быть сосредоточено до 10 тысяч боевиков-радикалов. По имеющейся информации, широкомасштабная военная кампания наших вооруженных сил по восстановлению контроля над городом должна начаться в ближайшие дни.

Люди с оружием. Пыльные дороги.

На Петра накатила какая-то вселенская тоска, чувство, что он все потерял и ничего нельзя вернуть.

— Знакомая местность. — произнесла Маша, вздохнув.

— Да. — сказал Петр, представив почему-то картину боя Шаррумкена с Элайей.

Маша имела в виду не Шумер. Она раньше жила в Портовом городе, а сюда приехала еще до того, как город разнесли бомбы и танки.

Они ели молча, думая каждый о своем. Маша думала, с чего бы начать и как выделить главное в рассказе о том, как она мечтала об этом дне в течение последних месяцев, каждый день найти возможность сказать ему о своих чувствах. А Петр о том, что к сэндвичу как-то мало соуса положили. И лист салата уже немного подвял.

Когда с едой было покончено и официант принес кофе, каждому из них стало понятно, что молчать дальше нельзя и нужно о чем-то поговорить. Хорошо, что у них была общая работа, поэтому и тема для разговора нашлась.

Петр вызвался проводить Марию до дома, то ли из вежливости, то ли из-за того, что находясь рядом с ней, он чувствовал себя спокойно. Солнце клонилось к закату, но жара не отпускала. К вечеру стало душно, видимо, ночью должен был пойти дождь. Духота заставляла сильно потеть и ощущать липкость своего тела. Но это ощущение давало Петру каку-то приземленность и свободу одновременно. Петр почувствовал, как будто что-то изменилось. Люди уже не были картонными и плоскими, они приобрели объем, но вместе с тем стали распространять разные запахи, и они были очень громкими. Вот прошел молодой человек, от которого за несколько метров исходил приторно мускусный запах, запах на грани фола, а вот пробежал дедулька с приятным еле уловимым залежалым запахом хозяйственного мыла, от какой-то девушки пахло жареной колбасой. Маша пахла лавандой.

Они дошли до дома Маши, она пригласила его войти.

— Извини, может глупый вопрос, — входя в квартиру, сказал Петр, — но я весь липкий, очень неприятное ощущение. Можно я у тебя душ приму?

— Да, конечно, — сказала Маша.

Когда она была на кухне, услышала крик Петра.

— Черт, холодную воду отключили. А я весь в мыле.

— У меня есть пластиковые бутылки, там рядом с раковиной стоят, набранные. Я тебе сейчас ковшик принесу. В тазу разбавь холодную с горячей.

Она постучала, услышала «входите», вошла. Он стоял перед ней совершенно голый.

— Может, ты мне поможешь? — сказал Петр. — Неудобно себе спину из ковшика поливать.

И громко засмеялся.

Она тоже засмеялась в ответ. Много раз она представляла себе сцену раздевания Петра, их встречу. Но то, что она будет смывать с него мыло из ковшика, так как холодную воду отключили, это она ни разу не фантазировала. Смех происходил сам собой, пользуясь их телами. Они не могли остановиться, уже болел пресс, а они все смеялись. Потом Смех резко ушел, и пришел Секс, долгий, плавный и чувственный.

Маша иногда баловалась женскими романами и даже пыталась писать их. Но ей никак не удавались постельные сцены. А что за женские романы без постельных сцен? Раньше не получалось. Но после случившегося получилось. Пока они занимались любовью, текст сам собой писался в ее голове.

«Из ванны они перебрались в спальню. Время замедлило свой ход, и Петру казалось, что Маша тысячи лет целует его, тысячи лет он ласкает ее спину и еще тысячи лет он двигается в ней. Как будто тела, соскучившиеся друг по другу за эти тысячи лет, сливались в одно, создавая общий рисунок наслаждения. Ее стоны были единственным, что его интересовало. Больше ничего не было. Он любил ее в эти минуты так, как никого не любил во время секса. Казалось, что он искал именно это тело тысячи лет, и вот, наконец, нашел. Это тело ему не принадлежало, не принадлежало никогда, не принадлежит ему и сейчас. Но блаженства большего, чем скользить внутри нее, Петр не знал. Желание обладать овладело им через нее. И теперь он скользит внутри нее, затирая истошные попытки быть вместе».

Когда все закончилось, Петр увидел тетрадку, лежащую на тумбочке возле кровати. Эта была та самая тетрадка, в которую она что-то записывала, когда он вошел в кафе после разговора с мамой.

Стихи.

— Твои? — спросил Петр.

Она кивнула.

— Можно?

— Да.

Петр открыл последнее записанное в тетрадку стихотворение.

— Посвящено тебе, — сказала Маша, зарываясь в его подмышку как мышка в норку.

Помни, стоя на краю обрыва,

Мы с тобой калеки, наши крылья сломаны.

Среди войны, красной грязи стонами

Наши потоки текут теперь мимо.

Мимо друг друга, многими жизнями,

Прикрываясь, словно заборами,

Нелюбовью железобетонною,

Телами несбывшимися, голыми, стыдными.

Я не могу память твою вылечить,

Чтобы ты увидел, как мы, порванные,

Лежим на бранном поле, воронами

Изглоданные подсолнуха семечки.

Когда-то я думала, что была оставлена

Всеми на растерзание варварам,

Пришедшим на мою землю карою,

Испытанием божественным явленным.

Но ты был со мной параллельными линиями,

Воюя с теми же жадными убийцами

И пустыми, страшными лицами,

Разбивая их в кровь другою силою.

Когда я думала, идти бессмысленно —

Все равно в борьбе силы нет уже —

Закрывал меня, неодетую,

Саван света вязал ты мне спицами.

Где ты был четыре тысячи лет адские?

Ведь не здесь и не там. Вне времени?

Под каким ты скрывался именем

И куда спрятал сети рыбацкие?

Не пора ли нам снова встретиться,