Чтение онлайн

Харман пишет книгу как непосредственный и ангажированный участник, и отдает в этом отчет. Во введении он заявляет: «эта книга – введение в спекулятивный реализм, а не моя собственная работа <… > цель данной книги – достоверно изложить как позицию Брассье, так и позиции Гранта и Мейясу». Вместе с тем он честно предупреждает: «Моя задача – быть объективным, но очевидно, что я предпочитаю свою собственную философию трем другим. Поэтому я выскажу в их адрес некоторые критические замечания вместо того, чтобы пытаться говорить из беспристрастной „точки зрения Бога“». А уж риск искажения, по его словам, «нормальная профессиональная ситуация, характерная для интеллектуальной жизни» [46] .

Харману, как представляется, удалось изложить позиции своих коллег без существенных искажений, которые бы превращали книгу во введение в заблуждение. Однако при этом в ней все же есть заметный крен в сторону его собственной позиции: на протяжении всей книги он открыто критикует аргументы и предпосылки других с позиции ООО (например, из его комментария к критике Брассье феноменологии о редуктивном натурализме Брассье можно узнать едва ли не меньше, чем о том, что сам Харман считает в феноменологии ценным).

Спустя год после написания книги в предисловии к русскому изданию Харман уже иначе понимает свою задачу в ней. Теперь, окончательно превращая коллег в соперников, он заявляет об амбиции захвата философского поля в будущем. «В книге, которую читатель держит перед собой, я пытаюсь доказать, почему именно [объектно-ориентированная] версия спекулятивного реализма в конечном счете должна возобладать» [47] . Как именно это заявление не противоречит высказанному во введении тезису «эта книга – введение в спекулятивный реализм, а не моя собственная работа», остается догадываться. Очевидно лишь, что книга едва ли является нейтральным введением, и это стоит удерживать во внимание при ее чтении.

Впрочем, помимо собственных философских амбиций для Хармана в этой книге все же важно и нечто другое. Он признается, что «скучает по тем дням, когда группа еще существовала как место дружеских дискуссий» [48] . При всей своей ангажированности ему удается сохранить в книге нечто важное – дискуссионность «тех дней». Книга пронизана взаимокритикой Гранта, Брассье, Хармана и Мейясу. В ней не только излагаются позиции, но и прослеживаются напряженные отношения между ними, что позволяет читателю составить некоторое представление о том первоначальном дискуссионном пространстве, в котором родился спекулятивный реализм, которым он, по сути, был и вместе с которым, возможно, закончился. (Правда, пространство это получается почти приватным: Харман практически не обращается к внушительной по объему и авторам критике, адресованной проектам спекулятивных реалистов извне.) Будучи участником этих споров, Харман добавляет в изложение ряд интересных инсайдерских деталей и дискуссионную напряженность, временами выплескивающуюся в горячее одобрение или эмоциональное неприятие (в особенности это касается его отношения к Брассье, сомнительные рассуждения об эстетических вкусах которого – не эхо «дружеских дискуссий», а следствие дальнейшего конфликта). Как бы то ни было, он открыто заявляет о своих амбициях и своей ставке, и эта вовлеченность вкупе с подспудными поисками общего знаменателя четырех позиций добавляет книге живости и интриги.

Вопреки тому, что оригинальные тексты спекулятивного реализма неплохо представлены в русскоязычном философском поле и началась рецепция [49] , для широкой аудитории он окружен аурой сложности и таинственности. Остается ощущение недосказанности или неисчерпанности, мол, осталось что-то еще. То ли это обещанные глубина и радикальность, скрывающиеся за частностями и мантрами о нечеловеческом, самих вещах и корреляционизме, навязываемыми в поверхностных изложениях спекулятивного реализма, то ли позабытый в ходе рецепции участник (Грант, в меньшей степени Брассье), то ли какой-то еще туманный, но влекущий остаток. Возможно, эта таинственность отчасти связана с отсутствием единой позитивной программы: невозможно просто ответить на вопрос, какую философию предлагает спекулятивный реализм, поскольку перед нами четыре разных проекта, к тому же уже прошедших определенный путь развития со времен апрельского воркшопа в Голдсмитсе в 2007 году. (И еще одно достоинство книги Хармана в том, что он прослеживает дальнейший путь каждого.)

Отсутствие четкого концептуального, методологического, предметного или хотя бы географического критерия единства превратило спекулятивный реализм и в публичном, и в академическом пространстве в достаточно размытую и потому несколько таинственную сеть с плавающими границами, но сильным притяжением. Иногда тому или иному мыслителю достаточно было просто оказаться поблизости, например, по сотрудничать с кем-то из этаблированных спекулятивных реалистов в рамках дискуссии или сборника, чтобы быть присоединенным к их сети. Так было, например, с Бруно Латуром, Франсуа Ларюэлем, Изабеллой Стенгерс, Ником Ландом, Резой Негарестани, Мануэлем Деландой, Альберто Тоскано, каждый из которых является самостоятельной фигурой. Иногда сам спекулятивный реализм оказывался в одном облаке неразличимости с другими образцами «актуальной мысли» – материальной семиотикой, акторно-сетевыми теориями, новым материализмом, акселерационизмом и др.

Можно надеяться, что для широкой аудитории книга Хармана послужит инструментом «расколдовывания» спекулятивного реализма, под таинственностью, предполагаемыми сложностью и одновременной монолитностью которого оказались погребены собственные философии его «основателей». Если спекулятивный реализм действительно открывает очередной период в истории философии, когда солидные исследовательские программы уже не гарантируют продвижение и оставляют ощущение архаичности или бессилия, то настоящая книга представляет собой одно из первых свидетельств неустранимого разнообразия этого периода. Поиски новых путей развития философии, как и дискуссии между ними (а также борьба за новых сторонников), идут все активнее. В конце концов, как замечает сам Харман, «семена будущего вероятнее всего скрываются в интеллектуальном разногласии, а не согласии» [50] . Чем прорастут эти семена, да и прорастут ли вообще, будут ли ключевые философские программы будущего хоть чем-то похожи на проекты спекулятивных реалистов, читатель, будем надеяться, успеет узнать на собственном веку. А еще лучше – внесет в них вклад, как к тому призывает автор книги.

Я пишу эти приветственные слова для русскоязычного издания моей книги «Спекулятивный реализм: введение» с большим удовольствием. Это первый перевод этой книги, и он продолжает тенденцию, ведь мои тексты переводились на русский язык чаще, чем на любой другой – даже чаще, чем на испанский, который быстро становится вторым национальным языком в Соединенных Штатах. Во многом благодаря этому мне посчастливилось уже трижды посетить Россию и встретить здесь незабываемых людей. Думаю, для этого есть причины, ведь обе наши страны не только обширные и многообразные, но и находятся на восточном и западном краях европейской цивилизации, что дает нам кое-что общее в отношении к европейской философии. Эта тема заслуживает отдельного эссе. Но вместо того, чтобы развивать ее здесь, я сразу обращусь к спекулятивному реализму.

Как теперь хорошо известно, исходная группа спекулятивных реалистов собралась – в первый и последний раз – в Лондоне в апреле 2007 года. Эта встреча объединила четырех молодых философов, в то время в основном малоизвестных публике, но затем быстро ставших известными или печально известными благодаря дискуссиям в Лондоне и последующим спорам. Различия между нами были настолько ярко выраженными, что объединяли нас только две вещи. Первая – разделяемая нами оппозиция тому, что Квентин Мейясу в своей замечательной первой книге «После конечности» (2006) назвал «корреляционизмом». Этот термин обозначает фоновое предубеждение континентальной философии со времен Гуссерля и Хайдеггера, согласно которому спор между реализмом и антиреализмом это «псевдопроблема», поскольку мы всегда уже выходим за собственные пределы, познавая объекты или используя средства. Второй объединившей нас вещью, больше похожей на совпадение, была любовь всех участников группы к работавшему в жанре ужасов американскому писателю Говарду Лавкрафту, которому я посвятил отдельную книгу, вышедшую в 2012 году [51] . Все остальное вызывало между нами споры.

Основная дискуссия развернулась вокруг того, как преодолевать корреляционизм. С точки зрения Мейясу, как и его учителя Алена Бадью, привилегированным методом получения доступа к первичным качествам вещей является математика. По мнению Рэя Брассье, главную роль в избавлении от корреляционизма играют естественные науки, когнитивистика и философия сознания. Остаемся мы с Пэном Хэмилтоном Грантом как два, на первый взгляд, «иррационалистических» участника группы, поскольку для меня философия ближе к эстетике, чем к математике и естественным наукам, а Грант опирается на интуитивистские идеи Ф.В.И. Шеллинга и Жиля Делеза. Я использую кавычки в «иррационалистические» неспроста – я считаю, что Мейясу и Брассье имеют возможность использовать более солидные арсеналы математики и естественных наук лишь потому, что принимают центральную догму современной философии, а именно таксономический подход, берущий начало в философии Декарта. Согласно этому подходу, космос состоит из вещей двух совершенно разных типов: (1) люди и (2) все остальное. Хотя и в меньшей степени, это верно даже для позиции Гранта, поскольку особенно сильное влияние на него оказал Шеллинг. Это еще один мыслитель, принимающий таксономическое деление реальности на «природу» и «дух», пусть даже отношение между двумя этими сферами приобретает у него необычный вид, сообщая самому Шеллингу ореол «безумного ученого», одержимого электричеством и магнетизмом.

В моей объектно-ориентированной философии человеческое мышление – лишь один из типов вещей среди триллионов Других. Да, мы можем быть гораздо более интересными, чем такие объекты как камни или амебы, но это не оправдывает онтологии, в которых мышление представляется как радикально отличное от всего остального, что существует или может возникнуть. Скажем иначе. Согласно обычному определению реализма – редкой среди современных континентальных философов позиции – в нем постулируется существование мира «за пределами сознания». Заметьте, однако, что такой реализм слишком уж многое уступает современному идеализму, поскольку неявно допускает, что внешнее есть, прежде всего, у сознания. С точки зрения объектно-ориентированной философии, напротив, реализм утверждает, что за пределами чего угодно есть мир: вне кроликов, капель дождя, облаков и единорогов. Всякая сущность есть то, что она есть, и ничто ни с чем не вступает в исчерпывающее отношение. Здесь описанная Иммануилом Кантом трагическая конечность человеческих существ, в которой люди по своей природе неспособны схватить вещь в себе, отнюдь не заменяется решением немецких идеалистов начисто устранить вещь в себе как артефакт мышления. Напротив, мы критикуем Канта за его предположение, что призрак вещи в себе преследует только человеческих существ. В конце концов, любой объект конечен в своей способности вступать в отношения с другими объектами, и потому любое отношение – включая простое неодушевленное причинное взаимодействие – не более чем перевод вещи в себе в собственный конечный план этого отношения. Помимо прочего это означает, что неодушевленная причинность снова становится темой метафизических размышлений, а не боязливо отдается наукам, оставляя философию в тюрьме бесконечных обдумываний отношения человека и мира, как это происходит в большей части современной философии.