Чтение онлайн

Свидетельство Блэка имело существенные недостатки. Несмотря на его заявления, что он встречал девушку несколько раз, он не знал цвета ее глаз, хотя этот цвет, как стало известно, привлекал внимание своей необычайностью. Он уверял, что не видел ворона девушки, хотя птица никогда не покидала ее плеча. Может ли такое свидетельство быть использовано для того, чтобы осудить человека, не говоря о том, чтобы послать его на виселицу? К тому же не было реальных доказательств, что девушка мертва.

Касаемо того, что обвинение представило как признание, произнесенное с места для дачи показаний, то Махони смотрел на это по-другому. Подзащитный верил в то, что девушка мертва и что он каким-то образом ответствен за это. И он признал именно это, но только это.

— Как бы там ни было, — сказал Махони, указывая на место для дачи свидетельских показаний, — но это вовсе не означает, что он сам убил ее. Он мог подразумевать под своими словами все что угодно.

И поскольку со стороны обвинения не последовало более никаких вопросов, то трибунал был вынужден рассмотреть заявление защиты о невиновности подзащитного. В завершение Махони высказал свое мнение по поводу разумного сомнения со стороны Эндрюса. Разумное сомнение не отвергалось, и поскольку существовало только это, то должен был быть вынесен приговор «невиновен». Тени в зале суда стали расти в длину, когда Махони наконец сел рядом с Мартином Гойеттом, который слабо улыбнулся ему и положил свою ладонь на его руку. Коулинг объявил о прекращении заседания трибунала. Решение должно было быть вынесено завтра после полудня. После того как Коулинг обязал Эндрюса и Махони воздержаться от любых контактов с газетами по поводу суда, он приказал увести обвиняемого в камеру. Махони хотел пойти с ним, но Мартин отрицательно покачал головой. Получасом позже Махони был уже в отеле «Генерал Бурк», где он первый раз за эту неделю выпил, но без всякого удовольствия.

Майор Джеймс Коулинг посмотрел на настенные часы. Они только что пробили семь, а за окном было еще светло. Он положил несколько исписанных листков в папку. Остальные два члена трибунала делали то же самое. Он думал, что на принятие решения должно было уйти больше времени. Но они закончили как раз вовремя, чтобы успеть хорошо поужинать, и, несмотря на то что он не горел желанием оглашать решение на следующий день, его военный разум подсказывал, что в подобных условиях так было бы справедливо и честно.

Коулинг был удивлен решительностью своих коллег. Для Ниблетта и Уэйра факты были ясны и неоспоримы. Для Ниблетта потому, что он, безусловно, верил показаниям свидетеля; для Уэйра потому, что неожиданному и необычному исчезновению девушки при отягчающих обстоятельствах не могло быть другого объяснения. Вначале сам Коулинг не был так уверен. Практически это были слова одного человека против слов другого, и, определенно, свидетельство Блэка еле устояло во время перекрестного допроса Махони.

Но потом подзащитный обвинил самого себя, фактически открыто признавшись в совершении преступления. Нет, в вине подзащитного сомнений не было. Было тем не менее сомнение в приговоре. Для Коулинга, как ему казалось, вполне нормальным было бы приговорить обвиняемого к тюремному заключению. Но тут Уэйр напомнил ему, что пресса на все голоса требовала обвинительного приговора, говоря о том, что если Новый Южный Уэльс настаивал на высмеивании концепции равенства правосудия перед законом, то он так навсегда и останется черной ямой беззакония. Ниблетт поддержал его. Тюремный срок для человека, уже зарекомендовавшего себя опасным революционером, который, возможно, убил невинного фермера у себя на родине, был бы оскорблением правосудию. И, таким образом, Коулинг позволил убедить себя.

Мартин Гойетт был признан виновным по сути обвинения. Наказанием ему была назначена смерть.

Коллин в последний раз взглянула на спящую мать и вышла из дому на солнцепек. Мать прекратило лихорадить утром, и сейчас ей был нужен только отдых. Отец собирался целый день быть дома, он был в трезвом состоянии и обещал присматривать за матерью. Это позволило Коллин заняться тем, чем она хотела в последние полторы недели. Она пойдет в Парраматту и все узнает о Мартине. От него не было никаких писем. Ни слова. Ничего, кроме слов отца Блейка, сказанных господину Нейтчу о том, что Мартина судят военным судом за убийство.

Она сказала господину Нейтчу, что такого не могло быть. Мартин не был убийцей. Он не обидел бы и мухи. Но господин Нейтч ответил, что он доверял Мартину, а тот обокрал его, поэтому он бы советовал Коллин не доверять настолько этому человеку. Она знала, что хозяин не поверил ей, когда она рассказала ему, что Мартину не было нужды воровать, поскольку он выиграл много денег на скачках. Но господин Нейтч только улыбнулся в ответ, а Коллин прокляла себя за то, что убедила Мартина держать их выигрыш в тайне.

Уже подходя к «Гербу Бата», она снова перебрала всю цепь событий, чтобы понять, что произошло и что ей следовало делать. Она была просто ревнивой дурочкой. Ну зачем она дулась на него все это время, после того как он рассказал ей об этой туземной девушке. И когда она уже была готова обнять и поцеловать Мартина, они пришли и увели его. Она написала ему множество писем, передавая их через отца Блейка, поскольку знала, что он встречался с Мартином. Но каждый раз, когда она пыталась вызнать что-нибудь у отца Блейка, когда он бывал в «Гербе Бата», он всегда был слишком занят. Господин Нейтч поручал ей все больше дел, а потом заболела мама.

Но теперь, когда маме стало легче, Коллин Сомервилль больше не собиралась убаюкивать себя слезами. Она собиралась что-нибудь предпринять. Она пойдет в Парраматту, и пропади пропадом господин Нейтч и все остальные вместе с ним!

Господин Нейтч ушел на утреннюю мессу, поэтому Коллин отказалась от своего намерения поставить ему условие: либо он даст ей выходной для поездки в Парраматту, либо она увольняется с работы. Ее ждало письмо. Она никогда не видела почерка Мартина, но поняла, что это письмо от него. Она вынесла письмо на солнце к холму, где они гуляли с Мартином, и быстро прочла.

Дочитав, она положила его на траву и принялась ходить вокруг. Что-то было не так. Совсем не так. Мартин писал не своими словами. Он писал, чтобы она забыла о нем, что он не стоит ее любви, что он заслуживает наказания, что он больше не любит ее. Мартин никогда не написал бы такого. Он сказал бы по-другому. Он любил ее. Она была уверена в этом. Может быть, он хотел спасти ее от позора, но тогда он сказал бы ей об этом. Мартин написал бы ей с любовью сломленного человека. Он писал так, словно он разговаривал с камнем. Что-то ее смущало. Она подняла письмо и перечитала.

Через десять минут она все поняла. Манера написания буквы «Г». Она видела подобные «Г» и раньше. Отец Блейк оставлял записки слугам, вместо того чтобы разговаривать с ними. Это были его буквы «Г». Он писал по просьбе Мартина под диктовку? Нет, зачем это было нужно Мартину? Независимо от того, стеснялся ли он своего плохого английского, или каким бы хорошим другом ему ни был отец Блейк. Она еще раз представила себе отца Блейка и его дикие, сумасшедшие глаза. Священник был плохим человеком, и он пытался уничтожить их вдвоем.