Чтение онлайн

Еще в 1905 году, как-то у начальника Заамурской железной дороги, генерала Хорвата, в Харбине, мне пришлось слышать, как Михаил Стахович говорил, что нашему крестьянину нужен или царь, или анархия. Я думал, что он не прав, теперь я полагаю, что ему, во всяком случае, понятнее царь или большевизм [ближе], чем программа социал-революционеров ней подобные. Мне много приходилось говорить с народом, те откровенные мнения, проникнутые сознанием их непреложности, которые мне приходилось слышать, только подтверждают мое мнение. И это совершенно не относится к самому низшему слою народа, нет, наша полуинтеллигенция мыслит в том же духе. Скажу более, наша интеллигенция, в другой лишь области, в. особенности помещичий класс, тоже исповедует те же принципы. Несмотря на все то, что помещики пережили, они стоят на точке зрения, что все должно вернуться к старому, никаких уступок. Большинство же наших неимущих интеллигентов или проповедуют какую-то маниловщину, проникнутую глупейшим сентиментализмом, или же просто в скрытой форме большевизм. Эти большевистские теории они проводят в жизнь не потому, что верят в коммунизм, а просто потому, что их раздражает недосягаемое для них имущество; им неприятна зажиточность, но как только они этой зажиточности достигают, они перекочевывают в большевиков справа.

Я думал, что партия, которую я намеревался создать, должна была как раз вести к известным компромиссам, как справа, так и слева, в социальном отношении и в великорусском и в украинском вопросах в смысле националистическом. Первоначально я составил программу с Л. [61] , но прежде нежели я остановился на окончательной редакции, она подверглась большой переработке.

В то время в кругах Рады был полный раскол и непонимание, что предпринять дальше. Правительство все настаивало на проведении в жизнь своих универсалов. На местах же просто грабили и власти Центральной Рады не признавали. Немцы и австрийцы внесли новый элемент неразберихи. В то время как австрийцы в своем районе на юге Украины почти сразу занялись водворением порядка чрезвычайно суровыми мерами, немцы внутренней жизни страны мало касались, а брали то, что им нужно было, не считаясь с тогдашним украинским правительством.

Что творилось в Центральном Управлении [Рады], не поддается никакому описанию. Помню, например, что как финансовое предприятие, единственное, которое мог предложить тогдашний министр финансов, Ткаченко, — это обложить немедленно всех крупных собственников на какую-то очень большую сумму с единовременным взносом. А других мероприятий для возрождения нашей финансовой жизни он не нашел. В военном ведомстве дела обстояли несколько лучше: создавалось восемь корпусов{119}, но все это делалось теоретически и совершенно не учитывая факта прихода немцев, которые этих корпусов не хотели. Для воспитания украинских офицеров была создана офицерская школа с шестинедельным курсом{120}, но там обращалось все внимание на воспитание офицеров в украинском духе. Время, шесть недель, было далеко недостаточное для того, чтобы выработать будущих воспитателей армии, да еще в такое трудное время. Отношение между немцами и украинским правительством было довольно странное: немцы просто не считались, а украинцы, призвавшие немцев и все время писавшие об этом, не знали, как вывернуться перед народом. Вначале они доказывали, что немецкие части пришли помогать против большевиков и что, если украинцы потребуют, последние немедленно уйдут. Когда же немцам для своей армии нужно было и то, и другое, и это было неприятно местным жителям, украинцы начали говорить, что немцев призвали помещики. Вот тут я вспомнил, хорош бы я был, если бы вместо Петлюры, который шел с немцами на Киев, был я. Несомненно, что все обвинения народа на привод немцев пали бы на меня. Когда же немцы начали требовать исполнения [Берестейского] договора{121} и тут начался вопль среди народа, тогда украинские деятели пустились на всякие хитрости, лишь бы как-нибудь что-нибудь удержать из обещанного договором.

Тогда начались трения между немцами и украинским правительством, которое на словах соглашалось с немцами, боясь их, но на деле давало приказания своим низшим подчиненным тормозить. Немцы возмущались, престиж правительства падал, и в результате — немцы брали силою, а украинцы молчали.

В положении сельского хозяйства был полнейший застой. В сахарной промышленности, этой большой отрасли нашего хозяйства, промышленности, в которой, можно сказать с гордостью, ни одна страна в мире не достигла такой высоты, был полный развал и никаких указаний на будущее. Правительство все более и более шло по пути большевистских мероприятий, готовился универсал о социализации домов.

В смысле украинской культуры ровно ничего не делалось. Центральная Рада не открыла ни одного учебного заведения, если не считать безобразнейшего учреждения в лице народного украинского университета{122}, где больше митинговали, чем учились. Почему, кстати, он назывался украинским, я не знаю, так как все почти лекции читались на русском языке.

Вся украинская культура выражалась в том, что по Киеву гуляла ха всякой неопределенной молодежи в шапках с «китицею»; некоторые сбривали себе голову, отпуская «оселедець».

Я невольно думал, что же будет дальше? Немцы все сильнее и апомерпее захватывали страну. Я наблюдал ту педантичность и одуманность, которые сказывались во всех их действиях. Я видел, что ни не объединятся те культурные слон общества, которых у нас было мало на Украине, но которые были распылены, немцы же, всегда считавшиеся с умом и силою, просто при известных условиях превратят Украину в новую Германию. Уже к тому были данные, так как, несмотря универсалы, уничтожавшие собственность на землю, имения были оданы немцам.

Разработав программу, я отправился в Союз Землевладельцев, вился там с правителем дел, Вишневским, с Василием Петровичем Ко-беем и Михаилом Васильевичем Кочубеем и сказал им о своих сомнениях, а также о проекте партии. Они, видимо, были заинтересованы, решено было, что через несколько дней соберется небольшой кружок и я выскажусь определеннее.

Я редко испытывал такое разочарование в способностях наших леших классов что-нибудь создавать, как тогда, когда через несколько ей в маленькой обособленной компании в помещении, где собрались члены союза, я начал излагать свои взгляды. Я хотел очертить положение, затем перейти к тому, что нужно сделать, а именно, выступить партии с определенной программой, так как, стоя на точке зрения)Юза, жизнь пройдет мимо него. Я хотел указать, что украинское движение не есть пропаганда немцев, а живет в народе, что, может быть, го многим и неприятно, но это нужно учесть; что немцы считаются только с силой, а силу мы можем противопоставить только в лице партии, что партия, предлагаемая мною, не предопределяет форму правления, но ясно стоит за демократичность и за сохранение собственности. Демократичность в программе главным образом выражалась, роме обычных требований в демократических партиях, еще сильным сдвигом в аграрном вопросе. Я еще и десятой част не сказал того, что отел сказать, как уже видел, что чего-нибудь добиться тут немыслимо.

Во-первых, в вопросе национальном — никакого послабления, кроме ого, в вопросе аграрном, когда я заикнулся о необходимых реформах, на меня сразу посыпалась масса реплик. Помню, как я был зол на покойного теперь гр. Мусин-Пушкина. Он сидел и молчал, но видно шло, что все, что я говорил, ему не нравилось. Накопи, он начал резко опровергать мои доводы, все время с чувством какого-то превосходства, указывая на то, у нас в Государственном Совете смотрели на аграрную реформу так-то и так-то». Да при чем тут Государственный Совет, думал я, ведь с этим Государственным Советом и подобными учреждениями докатились мы до того, что переживаем революцию и неразбериху, по грандиозности и бессмысленности проявлений которой мир еще не переживал. Я постарался, видя настроение общества, все скомкать и ушел, решив больше с этими господами не разговаривать. У большинства членов союза почему-то существовало убеждение, что весь мир должен быть для них; что немцы, как только придут, немедленно восстановят старый режим; что все, что тогда переживалось, было лишь временно; поэтому думали, к чему какие-то уступки, когда можно все получить с лихвой. Это мнение существовало не только лишь у помещиков, но и у селян. (Когда немцы надвигались на Украину, то крестьяне до прибытия их уже местами все возвращали). Как бы там ни было, оказалось, что все же кое-кто из числа членов Союза Землевладельцев поверил моим доводам, так как впоследствии, когда партия начала работать, они записались у нас.

Как я уже говорил, я остановился в гостинице «Кане», вел на вид довольно беспечный образ жизни, тем не менее ко мне приходила масса народу. Снова появились Коношенко и Гижицкий. Они были всегда удивительно хорошо осведомлены. Появились крупные землевладельцы, Подгорский и граф Грохольский, особенно часто приходили они, стараясь от меня узнать, что я делаю. Я тогда настолько широко смотрел на дело, что предлагал им вступить в партию, но они отклонили это предложение, и в эту минуту я особенно ясно понял, что наши правобережные паны еще далеко себе не уяснили сущность моих планов. Тогда же у меня был Михновский{123}. Вот о нем и его партии я хочу поговорить подробнее.

Еще в самом начале революции, чуть ли не в марте месяце 1917-го года, Михновский выступал в Киеве как украинский деятель, участвовал в уличных демонстрациях, чуть ли не ездил в Петроград хлопотать о признании Украинской Республики Временным правительством. Потом вынырнули новые деятели, и он исчез. Как мне рассказывал впоследствии Михновский, Петлюра, побоявшись его влияния, убедил тогдашнего командующего Киевским военным округом убрать из Киева Михновского, служившего тогда по военно-судебному ведомству, в какую-нибудь армию, что и было сделано. Кажется, в этом деле снова, судя по словам Михновского, принимал участие Луценко, о котором я говорил выше. Видимо, что-то с Луценко не поделивший Михновский именно рассказывал мне этот факт с целью предупредить меня, чтобы я не особенно доверял Луценко, игравшему двойную игру; последний был так глуп и все его мелкие пакости были шиты такими белыми нитками, что предупреждения Михновского были совершенно излишни, я совершенно Луценко не доверял. Михновский скрывался, или скорее не появлялся как политический деятель довольно долго. Он был присяжным поверенным в Полтавской губернии. Я спрашивал полтавцев о Михновском, все мне говорили, что этот человек страшно неуживчивый, обладающий громадным самомнением, желающий во чтобы то ни стало играть роль, фактически не обладая для этого соответствующими качествами. Должен сознаться, что мнение это о нем было довольно единодушно, даже среди многих украинцев, которые предупреждали меня, дабы я не вздумал пригласить Михновского к себе на службу. Лично на меня он далеко не производил такого впечатления, если не считать его крайне шовинистического украинского направления, которое все ему портило. В социальном же отношении и он, и его партия были мне всегда по душе. Эта партия, к сожалению, очень немногочисленная, демократична, никаких социалистических крайностей в ней нет, собственность признает, вместе с тем проникнута не теоретическими лозунгами, а стремится приступить к делу.

Еще будучи с корпусом в Меджибужье, ко мне вдруг явились два офицера от Богдановского полка, Павелко и Лукьянов{124}, оба с высшим образованием, очень выдержанные молодые люди, они произвели на меня хорошее впечатление. У них была какая-то бумага, в которой высказывалось пожелание, чтобы я принял командование всеми украинскими частями. В то время я часто слышал такие пожелания и потому особого значения этому не придавал. Центральное Управление (Рады) относилось к этим молодым людям, как не социалистам, отрицательно, главным образом Петлюра. Мне этот их антисоциализм тоже понравился. Оба оказались помощниками Михновского, которого боготворили и считали будущим украинским Бисмарком. Что Михновский человек неглупый, это верно, но почему он должен быть украинским Бисмарком, этого я не знаю. Павелко и Лукьянова я зачислил в 153-ю дивизию, иногда их видел и с ними разговаривал. Лукьянов на меня производил впечатление несложного человека, Павелко же, наоборот, казался мне подозрительным, хотя я не имел никаких определенных данных, а из разговоров с ним вывел, что у него могут быть кой-какие тайные связи с элементами, далеко не сочувствующими той ориентации, которой я придерживался, и поэтому я его остерегался. Через некоторое время он просил перевода и исчез. Теперь же, когда я уже обосновался в Киеве, он снова появился и привел ко мне Михновского. Повторяю, я в Михновском ничего скверного не видел и не мог понять, почему к нему относятся так отрицательно. В его партии было тоже несколько человек, с которыми я любил поговорить, это братья Шеметы{125}, а затем молодой историк, Липинский{126}, которого я впоследствии назначил нашим представителем в Вене. Во всех этих людях я не любил лишь их крайнего украинства, из этого страшная нетерпимость ко всему неукраинскому. В смысле же программы внутренней политики, [эта партия] была вполне приемлема. Эту партию в особенности ненавидел Союз Землевладельцев-Собственников и в каких только преступлениях ее не обвинял, что всегда, при проверке, оказывалось вздором. Партия их называлась Украинской Хлеборобско-Демократической. Она главным образом имела успех в Полтавской губернии, была немногочисленна, но сыграла, благодаря свой сплоченности, большую роль в деле свержения Рады. Она первая нанесла ей серьезный удар.