Чтение онлайн

Дело все же шло. Мы решили, что к весне у нас должна была бы быть армия уже вполне подготовленная, и она была бы. В уставе по воинской повинности решено было сделать некоторые изменения в том смысле, чтобы главная тягота службы ложилась на имущественный класс. Мы считали, что это единственное средство обезопасить себя от большевизма. Хотя, по опыту Сердюцкой дивизии, этот способ комплектования новобранцев у нас в конце концов вряд ли принес бы существенную пользу, как это и оказалось впоследствии. Дело в том, что мало есть людей, в двадцать лет обладающих какой-нибудь собственностью, а если родители их состоятельны, то это еще не значит, что дети не подвергнутся заразе большевизма. По крайней мере, командиры полков Сердюцкой дивизии мне об этом говорили, указывая на целый ряд примеров. Помощниками у Рогозы был генерал Лигнау, о котором я говорил выше, п. генерал Корниенко по хозяйственной части. Этот генерал до сих пор для меня остался энигмой [70] . Работал ли он хорошо или нет, я ничего про него сказать не могу. Рогоза стоял за него горой. И хотя условия хозяйственной части были у нас очень тяжелы, все же я не так уж уверен, что у Корниенко не было злой воли при проведении некоторых мероприятий. Было ли это случайностью, падает ли вина на генерала Корниенко или нет, но факт тот, что, получивши уведомление, что Харьковский корпус не имеет оружия (я за этим следил лично), я неоднократно запрашивал сам у Корниенко, выслано ли оружие, и, наконец, получил лично от него уведомление, что оружие выслано. Потом оказалось, что оружие не посылалось. Наступили тяжелые времена, и я не успел выяснить всего этого.

На Украине остались запасы всевозможного оружия, снарядов и самого разнообразною имущества от наших дейстующих армий. Эти, по своей величине сказочные запасы, были раскинуты по всей Украине. Конечно, главная их масса находилась в ближайшем тылу наших бывших армий, в Подольске-Волынской и части Киевской губерниях. Я не понимаю, чем вызывалась та ничтожная выдача, которая производилась у меня в Украинском корпусе иногда самого необходимого оружия, обмундирования и снаряжения, когда в тылу была полная чаша всего. Как бы то ни было, то, что находилось на Украине, было достаточно для снаряжения не одной, а нескольких крупных армий. Все это имущество еще во времена Центральной Рады было передано в военное министерство, причем заведывал этим делом некий генерал Стойкий, бывший начальник этапно-хозяйственной части Особой армии, человек чрезвычайно оборотистый. Я не хочу его в чем-либо обвинять, но факт тот, что утечка казенного имущества и незаконная его распродажа достигла колоссальных размеров, особенно в имуществе санитарного и обмундировочного отделов. Чувствовалось, что если не принять быстрых мер, имущество, являющееся такой громадной ценностью в паше время, может растаять без всякой пользы для государства. Вопрос этот обсуждался в совете министров, и здесь для меня совершенно неожиданно пришли к новому решению. Все направление министров вообще было против всего военного, и тем самым, против создания армии. Большинство совета не верило в возможность из этого распропагандированного населения выработать настоящих солдат. Не верил особенно Кистяковский{206}, в скором времени сменивший Гженицкого на посту державного секретаря и поэтому заседавший тоже в совете. Так же не верили остальные министры в возможность иметь хороший кадр офицеров и не рассчитывали на бессребрепность наших интендантских органов — в то время общего развала, Гомерической спекуляции и самого наглого и бесстыдного воровства. Исходя из этого взгляда, они решили выделить все имущество, оставшееся после распадения бывших армий, и передать его в ведение особенного уполномоченного по делам имущее гв, оставшихся по демобилизации армий. Этому особо уполномоченному были присвоены громадные права, и на этот пост совет выставил Юрия Кистяковского. Его мне рекомендовали как человека выдающейся воли и энергии. Мотивом для этого выделения имущества из состава военного министерства служило то, что, будучи совершенно обездоленными и лекарственными средствами, и мануфактурой, часть этого материала должна быть передана населению, а потому лучше, чтобы всеми этими делами руководило одно учреждение, не заинтересованное ни в одной, ни в другой стороне. При этом мне сообщили сведения о количестве расхищенного имущества. Картина отвратительная. Военный министр Рогоза в сонете согласился, я утвердил. Эта система, которая имела много оснований, была неправильна в корне, так как при существующем тогда направлении умов среди министров в вопросе О создании армии военное министерство стало как бы неравноправным. Оно было лишено собственного имущества и принуждено было за всем обращаться к особоуполномоченному, что при взаимном недоверии лиц, служащих в военном министерстве и в главном управлении по ликвидации военного имущества, создало лишние трения и проволочки времени, причем эти дела часто доходили для разбора ко мне. Со временем всякими дополнениями к закону об особоуполномоченном кое-что было изменено к лучшему, по все же дело это не было поставлено до конца правильно.

Кадры корпусов всюду набирались, в офицерском составе чувствовался большой недостаток, особенно в хороших кадровых офицерах. Причиной тому было то, что в тот момент, когда подходящих офицеров было много, я не мог добиться, от немцев соглашения на формирование корпусов, как об этом я указывал выше. За это время вербовочные бюро Деникина, о которых немцы не знали, по которые у нас функционировали, набрали очень мпого хороших офицеров. Таким образом, когда я, наконец, добился своего, офицерский вопрос стал довольно остро, но особенно плохо былое унтер-офицерами. Последние являлись, но были совсем неподходящими для настоящей, армии, элементом почти что большевистским. Все же с некоторым выбором их временно набирали, рассчитывая главным образом выработать за зиму своих уже унтер-офицеров, воспитавши их во вновь сформированных школах. Следовательно, для постоянной новой армии создавались все учреждения воспитательного и вспомогательного характера. Кадры восьми корпусов и Сердюцкой дивизии формировались. Оружия и всякого имущества было довольно, но оно было разбросано по всей Украине. Казарм не было, так как старые хорошие были заняты немцами и австрийцами, остались лишь полуразвалившиеся, или же их совсем не хватало. Заготовок по продовольствию и фуражу не было, нужно было заготовлять. Министры относились, особенно первое время, чрезвычайно отрицательно к вопросу формирования армии и урезывали всюду ассигновки, не давая тем самым возможности стать армии в денежном отношении на твердую ногу. С другой стороны, у генерала Корниенко не клеился как-то сметный вопрос, пока это не дошло до меня, Я устроил общее заседание с товарищем министра финансов, Курилло, и тогда как будто дело пошло лучше.

Кроме. кадров постоянной армии, У нас была еще бригада Нагиева{207}. Нагиев, грузин по происхождению, еще при Раде, до большевиков, взялся за формирование отдельной части, которая принимала участие в январских киевских боях, На нее обратила внимание Центральная Рада, и тогдашнее министерство дало Нагиеву возможность усилиться. Направили Натнева, кажется, сначала для приведения в порядок Екатеринослапской губернии, а затем в Таврическую. Нагиев военный человек, ц, я думаю, — хороший, во всяком случае, я знаю, что бригада его дралась недурно. У него был набран, за малым исключением, всякий сброд. Мне говорили, что в национальном отношении это было какое-то смешение языков, но, благодаря появлению там нескольких украинских самостийников, бригада со временем все же приняла некоторый украинский облик. Пока эта бригада была в бою, как я говорил выше, она приносила пользу. Рада платила очень большие деньги, чуть ли не триста рублей солдату, что по тогдашним временам было заманчиво.

Когда же пришли немцы и большевики окончательно скрылись, в бригаде начались, как это всегда бывает с такими частями, набранными с бору да с сосенки и стоящими без боевого дела, скандалы и разложение. Я часто получал предупреждения, что у Нагиева творится что-то неладное, что там подготовляется бунт и восстание против меня, но при посылке туда для расследования всегда все ограничивалось сравнительно несерьезными поступками. Немцы мне предлагали расформировать эти части из-за их неблагонадежности, я же этого не хотел, во-первых, потому, что как-никак, а это единственные части, которые у меня существовали, которые уже на деле доказали свою пригодность; во-вторых, уж почему — я не знаю, По факт тот, что у Нагиева было громадное количество всякого имущества и оружия, которое, в случае расформирования этих частей, могло быть конфисковано немцами.

Ввиду этого, я решил постараться очистить эту бригаду от элементов преступных. Так как Нагиев был хотя и хорошим военным, но человеком слабым в той новой сравнительно мирной обстановке,'в которую ему с бригадой пришлось попасть, я назначил взамен его некоего генерала Бочковского, прекрасного. начальника дивизии. Я его знал еще во время войны, когда я временно командовал 8-м корпусом Деникина.

Бочковский стоял во главе, тоже временно, 14-ой дивизии, и мне он тогда очень понравился как решительный, твердый и знающий свое дело человек. Кроме этой бригады, было еще около 160000 всяких войск, сформированных при Центральной Раде. Все это были наемные солдаты, большинство из которых никак нельзя было разоружить; несмотря на наше желание, так как почти все они несли караульную службу при учреждениях и складах.

Еще Флейшман заявил мне, что Австрия организует части из украинцев-военнопленных. Он показывал мне мундирную их одежду и очень носился с этими формированиями. Я по опыту знал, что из военнопленных, пробывших в большинстве несколько лет в плену, особого толка не выйдет. Немцы весною тоже привели дивизию «Сынежупанников». Все с этой дивизией носились, находили ее вышколенной, потом же пришлось ее спешно расформировать. Это были люди, которым совершенно не хотелось драться против большевиков{208}. Я думаю, что то же самое произошло с дивизией, сформированной австрийцами [«Сирожупанпиками»]. Кроме того, я совершенно не был убежден в том, что она воспитывалась в желательном мне духе. В июле я видел один сводный полк. Люди были, как я и ожидал, негодны. Офицерский же состав мне поиравнлея. Смотр был очень торжественный. Офицерство было потом приглашено ко мне на завтрак, я долго с ними говорил. К сожалению, я не видел остальных полков, между прочим, некоторые из них уже во время восстания тоже стали на сторону Директории, хотя об этом я еще не имею окончательных данных{209}.

Вот и все военные силы, с которыми мне пришлось иметь дело после провозглашения Гетманства.

Я уже неоднократно говорил, что немцы вначале не хотели допускать украинской армии. Это всегда говорилось в очень любезной форме, по ясно было, что тут играют роль какие-то причины, которые мне не были известны. Конечно, тут была боязнь, как бы я, сформировав при их помощи армию, не пошел бы против их самих. Это было бы даже при желании мудрено, имея более 400 тысяч человек немцев и австрийцев на своей территории, но во всяком случае, я думаю, что немаловажную роль в этом отношении сыграл некий полковник, Freilicrr von Slolzenberg, о котором я тоже как-то упоминал. Этот господин вел какую-то особую политику, не столько немецкую, сколько австрийскую, в то время очень ясно вырисовывавшуюся. В общем, это была политика крайнего украинства, галицийского направления. Немцы. же в этом отношении смотрели на дело несравненно разумнее.

И вот я узнал, что в то время, когда я уже был гетманом, у Штольценберга были усиленные переговоры с Голубовичем и со всеми наиболее видными деятелями Центральной Рады. Хотя я знал Штольценберга, но совсем не понимал его действий я решил взять быка за рога и поехал к нему. Как мне говорили потом немцы, это ему очень польстило. В разговоре с ним я увидел, что он действительно стоит за то, чтобы все министры у меня были исключительно украинцы известного шовинистического толка. Он выражал полное сочувствие некоторым из деятелей, от которых мы только что освободились, и, когда я заговорил с ним об армии, он как-то так настойчиво указывал мне, что армии мне не нужно, что я тогда же подумал: не он ли является виновником того, что мне не дают права на формирование желательных мне 8 корпусов. Я тогда же решил, что нужно от него как-нибудь освободиться, и при первом же удобном случае намекнул об этом генералу Греннеру. Штольценбгерга тогда убрали, по он перед отьездом был у меня и сказал мне, что теперь он мою политику понимает и разделяет в главных вопросах мое мнение. Конечно, лучше поздно, чем никогда. Я думаю, что тут не обходилось без давления того же хитрого Флейшмана, который несомненно имел большое влияние на Штольцепберга. Когда Штольценберга уволили, у меня с немцами установились вполне приличные отношения, которые в общем выражались в том, что я шел навстречу их желаниям, когда это не наносило нам серьезного ущерба или могло быть истолковано впоследствии выходом моим из того состояния полного нейтралитета, в котором мы находились.

Генерал Греннер свою известность, насколько я знаю, приобрел главным образом во время своего военного управления железными дорогами в Германии во время войны. Лично у нас установились хорошие отношения. Я никогда не видел в нем желания что-нибудь урвать, что, к сожалению, широко практиковалось его подчиненными, которые каждый шаг, каждую бумагу истолковывали в пользу Германии, а когда это все не выходило, то не гнушались указывать на то, что сила может дать и право. Этого в Греннере совершенно не было. Поэтому я ему указывал го всех чрезвычайных случаях на то, что так нельзя, и он принимал у себя меры к прекращению этих безобразий. В вопросах политическом и национальном он разделял мое мнение, что создать государство с теми наличными силами украинцев, которые были у нас, совершенно невозможно. Он прекрасно разбирался во всех подвохах австрийцев и парировал немедленно их удары. Вообще, если бы не было Греннера, особенно в первое время, мне было бы значительно труднее. Я видел, что я имею дело хотя и с начальником штаба армии, которая, конечно, не пришла сюда ради наших прекрасных глаз, но во всяком случае с человеком вполне приличным, благожелательным, широких политических взглядов, безусловно честным настолько, что не стеснялся при мне неоднократно критиковать немецкую политику за их заигрывание с большевиками, и когда я ему говорил, что это унизительно для такой страны как Германия, что это не доведет и Германию до добра, он. совершенно откровенно высказывался в том же духе, указывая, что он неоднократно писал об этом в Берлин. При этом он говорил: «Что с ними поделаешь? Они там не видят». Вообще, высшее немецкое командование на Украине в мае. месяце 1918 г. состояло из блестящих людей. И Эйхгорн, и Греннер эти два выдающихся немецких военноначальника и разумных политика.

В мае месяце я дал обед в честь фельдмаршала Эйхгорна, со всем советом министров и старшими чинами «Оберкомандо». Немцы любят хорошую еду. Нужно было видеть, с каким умилением старик фельдмаршал ел приготовления нашего повара. Через несколько дней мне был дан обед в «Оберкомандо» фельдмаршалом.

У нас у всех странная черта (я это особенно часто наблюдал в Киеве, видя массу людей): война и все последующие события как-то разделили у нас всех людей на два лагеря, на антантофилов и германофилов, причем сторонники одной и другой стороны доходят в своей любви к тем или другим странам до крайностей, совершенно забывая, что сип прежде всего русские, украинцы или поляки. Поляки, как это ни странно, тоже подвержены этому и даже в более страстной форме. Я знал в Киеве одного видного поляка, ярого германофила, который явился ко мне для Того, чтобы предупредить о всех планах Entente-ы против немцев, предполагая, вероятно, что это дойдет до немцев. Я этой точки зрения не понимаю. Русский, украинец или поляк (к сожалению, теперь все эти народности находятся в отвратительном положении, некоторые даже гибнут), я понимаю, что в нашем положении, когда не видишь просвета, можно прибегать и к Entente-e, и к немцам, смотря что возможно и что выгоднее для своей страны, но, приходя к ним, все же нужно оставаться тем, чем ты родился, т. е. русским, украинцем или поляком. У нас же этого нет. Если он антантист, то он готов родину продать для торжества Entente-ы и своего земляка для блага Германии. Я не считаю себя лучше других, но у меня этих крайностей нет Я не германофил, не антантист; я готов честно работать и с теми, и с другими, если они дают что-нибудь моей стране. Это не значит идти по ветру и выискывать где лучше, нет. Если бы кто-нибудь задался целью вникнуть в мою политику на Украине, он бы мог видеть, что я честно относился и к немцам, и к союзникам. Когда мы были отрезаны от союзников, я работал с немцами, стараясь извлечь сколько возможно более для нас пользы и дать минимум, но относясь честно к принятым обязательствам. Когда у немцев вспыхнула революция, я им сказал откровенно, что я сделаю все от меня зависящее для того, чтобы войти в соглашение с Entente-й, и так же честно относился бы к своим обязанностям по отношению к Entente-e, итак же старался бы получить от них максимум при договорах, давая им минимум. Если у. человека всегда на первом плане его родина, другого способа действий быть не может. Когда я имел возможность помочь союзникам или покровительствуемым ими народностям, я Это делал. Помню, сколько неприятных минут я пережил, когда, кажется, генерал Осинский командир польского корпуса, хлопотал о том, чтобы его корпус не расформировали, а затем история с арестованными консулами, являющимися в глазах немцев шпионами, сколько дали беспокойства. Я хочу сказать, что я всегда считал необходимым выделять себя из, числа германофилов и из числа поклонников союзников, оставаясь искренно благожелательным и к тем, и к другим. Я убежден, что мы только таким образом можем внушить другим государствам уважение к себе. Мне эти паши славянские крайности непонятны. Мне скажут на это, что мы вели войну с немцами, имея на своей стороне союзников; и должны оставаться с этими союзниками. Я считаю, что прежде всего мы должны были бы воевать до конца с союзниками против немцев. Это не было сделано, и не по нашей вине, так как у нас разразилась втылу и в армии революция, какой свет еще не видал. В этой революции, так несвоевременно разразившейся, не только виновны руководящие круги России, очень виноваты и немцы, которым на руку была анархия в России. Очень виноваты были и некоторые из наших союзников, которые России не понимали и не думали, что La Revolution Rose [71] , как ее называли французы в некоторых из своих газет, окончится лишь свержением государя. Раз воевать было фактически нельзя, нужно было думать лишь о спасении своей страны от все увеличивающейся анархии и рассчитывать на свои собственные силы, а если невозможно было рассчитывать на успех, прибегнуть к силам иностранных государств. Но, прибегая к иноземной поддержке, это, повторяю, не значит становиться французом или Немцем, а это значит оставаться тем, чем ты есть, — русским, украинцем или поляком, и взамен некоторых выговоренных ценностей, требуемых за услуги, эти услуги получать.