Чтение онлайн

— Да о чем ты говоришь? Я тогда с ней даже не был знаком.

— Все равно!

— Как это все равно? Марта, ты просто рехнулась, что ли? Может быть, чем разговаривать со мной, тебе лучше бы обратиться к…

И, наконец, посреди этой бесполезной фразы, после стольких ненужных слов, меня осенила идея, и я поступил правильно: встал и пошел прочь. Чтобы окончательно не разозлиться, я вернулся в машину. Ведь я начал выходить из себя, и ситуация с каждой минутой становилась все запутаннее и гротескнее, однако сейчас стало все ясно. Я оставил ее одну на скамеечке, а она из гордости или, может быть, потому, что не знала, что делать, еще долго сидела там, по крайней мере, с час. Началась перемена. Клаудия выглянула из окна, и мы помахали друг другу рукой. Из школы вышла учительница Паолина, я поздоровался с ней. Сделал два звонка по работе, покурил, съел бутерброд и стал потихоньку приходить в себя, потому что в тот момент мне нужно было как можно скорее успокоиться. Ну вот, я снова полностью владел собой. Когда Марта встала со скамейки и пошла ко мне, я был невозмутим. Я все еще надеялся, что она пройдет мимо прямо к своей порядком разбитой « Твинго», которую припарковал я, в то время, как она устраивала стриптиз, а потом я оставил свою визитную карточку со своими номерами телефонов за стеклоочистителями «СЗ», которую она помяла, потому что ущерб, который чужой машине причинила она, собирался возместить я, но она подошла и наклонилась к окошку, чтобы поговорить со мной, совсем как Пике вчера вечером. Как вчера, вдруг закапал мелкий дождичек. Как любопытно, однако, такое идеальное повторение деталей с диаметрально противоположными эстетическими параметрами: вчера вечером над окошком моей машины склонился самый некрасивый из всех, кого я знаю, мужик, а сегодня утром одна из самых красивых знакомых мне девушек, и оба они в одинаковой абсурдной позе стоят под дождем, чтобы досказать последние слова, и это после того, как они уже выпустили на меня порядочное количество боли и тревоги, кто его знает, как давно глодавших им душу.

— Знаешь, что мы с Ларой сделали вместе в последний раз? В тот день, когда ты повез детей в аквапарк, мы поехали в Гаворрано к одной прорицательнице. Лара тебе не рассказывала об этом?

— Нет.

— И знаешь, что нам сказала прорицательница? Она погадала нам на картах и каждой предсказала судьбу. Сначала мне. Она сказала, что у меня будет успех, шумный успех в работе и в любви, что у меня будет много мужчин, и все они будут в меня влюблены, но что я, к сожалению, умру молодой. Потом она раскинула карты для Лары, но взглянув на них, даже не захотела ничего говорить. Лара ее долго упрашивала, и тогда та ей и говорит, что и она тоже умрет молодой и что нигде и ни в чем она ни черта не добьется, и что как и раньше, останется одна, без мужчины, навсегда. Тогда Лара рассмеялась и сказала прорицательнице, что та ошибалась, потому что у нее уже есть мужчина. И все же, проанализировав карты, прорицательница хладнокровно ей повторила, что мужчины у нее нет и никогда не было. С веселым видом Лара стала настаивать, даже имя твое назвала, и сказала ей, что вы живете вместе уже одиннадцать лет, что у вас есть дочка и что в первых числах сентября вы собираетесь пожениться. Значит, в карты закралась ошибка. Прорицательница выслушала ее, посмотрела на меня, взглянула на карты, потом снова на Лару и мягким таким тоном, каким обычно сообщают плохие новости, сказала ей: «Мне очень жаль, красавица, повторяю, этого мужчины у тебя нет…»

Изящной походкой Марта отошла от машины, направилась к своей « Твинго». Вся одежда на ней вымокла, мокрые волосы поникли, и лицо было мокрое от дождя. Она завела мотор и без труда выехала с места парковки, куда два часа назад не могла вписаться. А я больше не беспокоился о том, как она себя чувствовала, или что могла сделать, мне казалось, что и она тоже уже успокоилась. Не знаю, почему, но у меня было такое впечатление, что она отправится к школе своих мальчишек и останется там ждать, как и я, в машине.

Ну, а сейчас вот я сижу здесь, на трибуне старинного спортивного зала, и меня одолевают раздумья, я просто не могу об этом не думать. Внизу, в четырех метрах от меня, Клаудия делает прыжки, наклоны, повороты, и с ней разминаются другие девочки, мальчики и дети постарше, подростки, все вместе; и это зрелище — триумф чистых надежд: они надеются завершить упражнение, устранить недостатки, войти в сборную к будущему чемпионату. Я должен сделать над собой усилие, сконцентрировать свои мысли на этом и больше не думать о Марте. Я встревожен. Как правило, два часа в этом спортзале для меня, ну, просто как йога, но сегодня Марта меня расстроила, и я боюсь, что во мне уже что-то не так, произошла какая-то перемена. Да и не только Марта, хотя, разумеется, в большей степени все же она, но вот и Пике тоже вчера, да и Жан-Клод днями раньше, все трое приходили ко мне пострадать, они вылили на меня свою боль и спокойно ушли. Должно же это было как-то сказаться на моем состоянии. Честно говоря, прелестью этого места я начал наслаждаться совсем недавно, сопровождать Клаудию в спортзал раньше входило в обязанности Лары, а с тех пор как Лары не стало и начались тренировки, теперь сюда ее вожу я, и для меня это место настоящее открытие. В этом старинном спортзале поистине все очень красиво. Здесь одновременно тренируются сразу четыре секции художественной гимнастики: от начинающих до группы подготовки к соревнованиям. Я никогда не представлял себе, что наблюдение за ними может стать таким созерцательным, таким чистым; это и бодрящее зрелище, жизнерадостное, гармоничное, словом, идеальное для тех, кто, как я, желает побыть рядом со своей дочерью, просто так расслабленно посидеть и посмотреть, не обременяя себя излишними размышлениями. Впрочем, это место иначе как храмом легкости и не назовешь; кажется, что здесь понятие о силе земного притяжения устарело: смотришь с трибуны вниз и видишь, как дети ловко выделывают всевозможные стойки и опорные прыжки, изгибаются дугой, растягиваются в шпагатах, ходят колесом, выписывают сальто-мортале, и все это происходит как бы в невесомости. И после того как в моей жизни произошел такой поворот, вот так просто посидеть здесь три раза в неделю я расцениваю как поистине бесценный дар. И только подумать, что уже больше пяти лет этот дар все время был здесь, а я об этом и не подозревал, и Лара тоже об этом не догадывалась, она приводила сюда Клаудию, но не садилась на трибуну понаблюдать, как она тренируется, в эти два часа она ходила в супермаркет, или к парикмахеру, или занималась еще какими-нибудь своими делами. Как же это мы с ней жили? Она страдала— это чувство вины Марта старалась насильно мне засунуть сквозь ребра. Неправда: Лара не страдала. Почему же тогда Марта утверждает обратное? И почему она заявляет, что ни я, ни она, ни даже Клаудия не любили Лару? Я любил свою жену, а Клаудия любила свою мать, то, что утверждает Марта — неправда. А вот она сама любила свою сестру? Нет, не любила. Она, наверное, ее ненавидела, а сейчас просто ищет кого-нибудь, с кем бы разделить свою вину? Должно быть, именно поэтому, пока я обнимал Марту, мысли о Ларе исчезли у меня из головы, и я, как настоящий эгоист, беспокоился только о… Да что же это я в самом деле? Ведь там, внизу, Клаудия, и я должен на этом сконцентрировать все свое внимание. Упражнения в свободном стиле. В ряду девочек, выстроившихся по диагонали на коврике, она вторая, как раз за Джеммой. Клаудия выслушивает выговор Гайи, ее тренерши: опять она шевельнула тазом, надо же, а я даже ничего и не заметил — это ее старый недостаток, как видно, ей еще не удалось его преодолеть. Ну вот: упражнение выполняет Джемма, а следом за ней Клаудия; сначала она кувыркается, а потом делает целую серию стоек на руках, одна, две, три. Мне кажется, что на этот раз таз ее не подвел, все прошло безупречно. Однако я ошибаюсь: вот тренерша уже всех остановила, она подходит к Клаудии и перед всеми, черт побери, ей хоть бы чуточку такта, выговаривает за то, что она снова шевельнула тазом. Тренерша все так и показывает: делает стойку и заметно шевелит тазом, утрируя этот недостаток Клаудии. Так делать нехорошо, моя дорогая Гайя, Клаудия так тазом не вертела, и только она одна об этом не знает, но девчонки знают и наверняка скажут ей об этом, Джемма ей это скажет, она ей скажет: «Посмотри, Клаудия», — нет, Клаудина(Джемма с высоты своих тринадцати с половиной лет Клаудию называет так, Клаудина; Джемма самая взрослая девушка в их группе, капитан команды, все время разъезжает по соревнованиям и выигрывает медали; она у них что-то вроде идола, в особенности для Клаудии. Клаудия к ней словно прилипла и пытается во всем ей подражать, порой даже перебарщивая: она подражает не только ее манере выполнять упражнения, но она ее копирует и в школе, и дома; физически Джемма уже вполне развита: некоторые исключительно женственные позы ее красивой, все же еще чуточку инфантильной, как у нимфы, но уже точеной, как изваяние, фигурки кажутся вполне естественными, а у Клаудии, в облике которой все еще так много детского, такие позы выглядят гротескно). «Послушай, Клаудина, — скажет ей она, — ты почти что не шевелишь тазом, она преувеличивает, так что не обращай внимания», — а я, может быть, в следующий раз принесу телекамеру и запишу все на пленку, так что Клаудия воочию сможет увидеть разницу между ее телодвижением и тем, как ей его показывает Гайа. Да и что такое этот недостаток, в конце-то концов, в возрасте-то десяти с половиной лет? Самое большее он может доказать, что она еще не достигла совершенства. Черт побери! И что меня больше всего поражает, так это отношение к совершенству в этом месте, здесь его детям попросту навязывают. Здесь ни твой возраст, ни сложность того, чему тебя учат, ни тот факт, что почти с математической точностью можно спрогнозировать, что ты никогда не будешь бороться за миллионные доли очков, стремясь выиграть олимпийское золото, не имеют значения; здесь твоя цель — любой ценой добиваться совершенства, и все, и точка, и это закон для всех, за исключением меня, разумеется, потому что меня никогда в жизни не подвергали такому давлению, и я не знаю, как можно себя чувствовать в такой ситуации, хотя, конечно, я сам по себе всегда старался выполнять все как можно лучше, а в некоторых случаях был вынужден даже делать это хорошо, возможно, из-за страха потерять самоуважение, деньги, подчас даже любовь, но я никогда и мечтать не мог о том, чтобы покуситься на совершенство, на само совершенство, на десять баллов, а вот моей дочери, с тех пор как у нее обнаружили талант к художественной гимнастике, все уши прожужжали этой историей о совершенстве, а я, представьте себе, даже не имею понятия, что это означает. Лара, может быть, это знала. Она занималась классическим балетом, и там тоже обучают таким же сложным вещам, и там тоже все нужно выполнять на грани совершенства. Лара, возможно, могла бы понять то, что чувствует Клаудия, а я вот — нет. Однако настоящий талант к балету был у Марты, там-то она и была идеальна, она была красивее, моложе, лучше, строптивее, она была лучше во всех смыслах, наконец, она была просто удачливее, до тех пор пока не взяла на себя труд создавать себе неудачи, так что с тех самых пор и до сего дня превратилась в самую несчастную. Значит, правильнее было бы, если бы это Лара не любила Марту, ненавидела ее, но это было не так, я свидетель: Лара очень любила свою сестру. Возможно, что случилось все наоборот? Абсурдно, в манере Достоевского? « Почему ты ненавидишь этого своего сына, Федор Павлович? Что он тебе такого сделал?» — «Он мне ничего не сделал, но я ему столько зла причинил» [28] . Я на самом деле не понимаю, как Клаудии удается выдерживать такое давление и не лопнуть. И тем не менее, она выдерживала его до сих пор и сейчас выдерживает. От нее требуют совершенства? Что ж, она начала стремиться к нему. Однажды я просто опешил; в тот день я пришел в спортзал, чтобы записать Клаудию на новый учебный год; ее тренерша, Гайа, благословляя мое решение не прерывать тренировки девочки (кто-то, должно быть, предупредил ее о том, что случилось у нас в семье, и она забеспокоилась, что Клаудия перестанет посещать спортзал), перечислила все пункты, по которым Клаудия, можно считать, добилась технического совершенства: шпагат, подъем ноги… «В каком смысле совершенства?» — спросил я ее и был убежден, что она ответит мне так: «Ну, мы ведь говорим о десятилетнем ребенке, и ее совершенство нужно понимать так, что она выполняет эти упражнения удовлетворительно»; но ответ, который я получил, блистал ницшеанской чистотой: «Совершенства в абсолютном значении этого слова». Естественно, это совершенство само по себе ничего не значило, потому что такое совершенство было более или менее похоже на умение с совершенством завязывать шнурки на кедах перед партией в теннис, и все же важно уже то, что она его добилась. И это дает основание считать, что она сможет добиться его и в других вещах. Так это слово, абсолютно мне чуждое, завоевало свое место в жизни моей дочери. Не говоря уже о самых трудных вещах, в которых Клаудия, как, впрочем, и все остальные, еще очень далека от идеала, но все равно она их выполняет, и уже одно это мне кажется феноменальным, потому что эти стойки, шпагаты, пируэты, колеса, сальто-мортале вперед и назад выполняет десятилетняя девочка. Тем не менее, с точки зрения того, как на эти вещи смотрят в этом спортзале, не имеет значения, кто выполняет эти упражнения до тех пор, пока он не научится выполнять их технически совершенно. Даже Джемма чаще ошибается, чем делает что-то безупречно, итак, несмотря на огромное удивление, которое испытываешь, глядя с высоты на то, что удается вытворять этим созданьицам, в глазах тренерш все, что они делают, абсолютно неправильно. Вот вам и пример отношений взрослый-ребенок: ребенку здесь ни в чем не делают скидки, не то что там перестают ему улыбаться. Что правда, то правда: я не переживаю, да и Клаудия, кажется, не переживает, но это вовсе не означает, и просто смешно в этом сомневаться, что мы не любим Лару. Мы, я имею в виду и Марту тоже, потому что и она любила Лару, до того, как будет доказано обратное, мы ещене страдаем, мы это восприняли так, временно, более того, я бы сказал, что мы это еще не осознали и крутимся вокруг да около, и ведем себя так, словно ничего не случилось, словно Лара отправилась в какое-нибудь путешествие, и мы ждем, что боль обрушится на нас и расширит наше жизненное пространство, которое до настоящего момента ограничивалось, в моем случае, лишь привлечением к себе боли чужих людей или временным помешательством в гуще кошмарного движения на дороге, как это случилось с Мартой. Вот здесь-то было бы и интересно узнать, почему из всех форм, какие могло бы принять ее безумие, оно проявилось таким необычным образом: почему Марта стала задеваться? А вот сейчас уже все девочки усаживаются кружком в совершенно невозможной позе: с раздвинутыми ногами они наклоняются вперед, буквально касаясь туловищем пола. Вот так, распластавшись на полу, они затеяли какую-то игру: трудно понять, во что они играют, но ясно одно, что этой игрой дирижирует Джемма, кажется, они должны по очереди что-то сказать. Вот очередь доходит до Клаудии, она что-то говорит, а другие смеются, и Джемма тоже смеется, а Клаудия гордится собой. Молодец, звездочка, ты рассмешила своего идола. Лара не страдала. Это она повела к прорицательнице Марту, как всегда. За все эти годы она препроводила ее к целому полчищу знахарей и целителей, к пранотерапевтам, к йогам, к шаманам, к святым врачевателям, к колдунам, к аюрведам, к махариши, к врачевателям, лечащим иглоукалыванием, и рефлексотерапевтам, лечащим без иголок, к тем, кто тебе кладет камешки на чакру, как, черт возьми, их называют, к подологам, которые читают твою судьбу по ступне, к трихомантам, предсказывающим тебе будущее по волосам, к тибетским монахам, саблей очищающим тебе ауру, к самураям, которые тебе ее очищают катана; даже у одного вампира они и то побывали, правда-правда, в прошлом году, на Корсо Маджента, у румына из Трансильвании, естественно, по имени Влад, который за 150 евро стерильным шприцем забирает у тебя 25 миллилитров крови и выпивает ее, а потом говорит, что у тебя болит и что ты должен делать, чтобы вновь обрести равновесие. Но это Марта тащила за собой Лару, а не наоборот, и Лара ее сопровождала, чтобы она не ходила туда одна. Марта просто снова поставила все с ног на голову, по Достоевскому. А сейчас вот они перешли под бревно: одна нога лежит на матрасе, а другая за спиной: они растягиваются в шпагате. Вот, в чем Клаудия — само совершенство, впрочем, и Джемма тоже. Так что, с высоты своего превосходства они принялись о чем-то болтать, не обращая внимания на других, и Гайа их тотчас же одернула. Несмотря на то, что Клаудия совершает со своим телом абсолютно немыслимую вещь: когда она кладет ноги на матрас, угол растяжения в шпагате превышает 180 градусов, и выполняет это упражнение «совершенно», в выражении ее лица читается удовлетворение только от выговора, который она получила вместе со своим идолом, но девчонки тут же, как ни в чем не бывало, снова болтают, кто его знает, о чем, что сейчас говорит Клаудия и что же ей такое отвечает Джемма, в то время как связки и мускулы их бедер продолжают растягиваться, а их тела, простое, маленькое, временное у Клаудии и более значительное, женственное и уже вполне определенное у Джеммы, начинают зарабатывать какую-то долю ангстрема в их нескончаемом стремлении к совершенству. Марта хочет, чтобы я страдал, ясно, что она хочет, чтобы у меня появилось чувство вины. Марта хочет, чтобы я подумал над словами, которые та предсказательница сказала Ларе незадолго до ее смерти: «Ты умрешь молодой», «Мне очень жаль, но этого мужчины у тебя нет». И все же, когда она произносила эти слова, Лара была жива и здорова, и если бы она не умерла, она бы первая над ними посмеялась, она бы рассказала мне об этой прорицательнице, как она рассказала мне о самураях или о вампире, и мы бы посмеялись над этим вместе, потому что ничего большего эти люди просто не заслуживают. Она же умирает, и только сейчас, задним умом можно понять, что эти слова должны были встревожить. Каждое слово, впрочем, даже самое нелепое, если его произнести незадолго до смерти человека, балансирует на грани таинственности предсказания, но никогда нельзя забывать о том, что время идет только в одном направлении, вперед, и все, что видишь вспять естественному ходу времени, может ввести в заблуждение. Время — это не палиндром, если рассматривать события вспять, от конца к началу, кажется, что все обретает совсем другой смысл, который почти всегда может чем-нибудь встревожить, тем не менее нельзя поддаваться его пагубному влиянию. Мне вспомнился нашумевший процесс против Judas Priest, группы хэви-метал, которую обвинили в том, что сублимационные послания в текстах их песен побудили двух подростков покончить жизнь самоубийством. Обвинение было построено на том факте, что, если слушать некоторые их песни задом наперед, можно было различить фразы вроде этой: «Решайся!», или «Попытайся покончить с собой!», или «Самоубийство — это прекрасно!» В самый разгар судебного заседания солист группы входит в зал с кассетами в руках и просит у судьи разрешения воспроизвести записи на этих кассетах наоборот. На одной из пленок была записана песня Дианы Росс и, когда слушали запись этой песни наоборот, в один прекрасный момент в тексте явно зазвучали такие слова: «Всем — смерть! Он — один. Сатана — это любовь», на других пленках были записаны песни его группы, и там, где текст официального говорил: «Стратегическая сила/им это не удастся» или «Они не отнимут у нас нашу любовь», если слушать их наоборот, выходило: «Это просто невозможно, но все равно я это заслужил» или «Эй, мама, посмотри, этот стул сломался!» Нет, та прорицательница предсказала Ларе, что она умрет молодой, но это ничего не значит, и то, что она так упорно пыталась внушить ей, что меня рядом с ней не было, тоже ничего не значит, то, что Лара умерла через несколько дней после того, как они сделали эту глупость, тоже ничего не значит. Мальчики тренируются в другом конце зала на деревянных брусьях, их четверо, они самые старшие, тренер их подстегивает, а другие мальчишки сидят и внимательно смотрят на них. В спортзале между мальчиками и девочками нет никаких отношений, они не обмениваются ни словом, ни взглядом, просто ничего между ними нет, даже среди старших, которых наверняка, вне этих стен обязательно уже влечет друг к другу, и они уже потихоньку начинают провоцировать друг дружку, однако здесь большинство — еще дети, вот они-то и внушают всем свое спокойное смятение чувств, поскольку гетеросексуальная привлекательность пока еще не нарушает это их спокойствие. Кажется, что здесь между девочками и мальчиками как будто выросла стена, и благодаря этой стене они смогли намного больше сконцентрироваться на упражнениях. Казалось бы невероятно, но это очевидный факт, что сборища, где подавляющее большинство — детвора, всегда намного более продуктивны, чем те, где большинство взрослых. Вот именно. Все же, сколько дней назад она умерла? Марта сказала, что они были у той прорицательницы, когда я возил детей в аквапарк. Значит это было уже во второй половине августа. Скажем, числа двадцатого. Это было как раз в тот день, когда состоялся футбольный матч на Кубок Луиджи Берлускони здесь, в Милане, точно. Я теперь все вспомнил, тогда мне позвонил Жан-Клод и пригласил на почетную трибуну, но я как раз был в аквапарке и сказал ему, что не могу. Значит, это случилось около девятнадцатого, двадцатого августа. Лара умерла тридцатого августа. Десять дней спустя. А сейчас Марта хочет, чтобы я, докатившись до такого, спросил себя, почему же за десять долгих дней Лара мне ничего не сказала об этом эпизоде с прорицательницей, почему на десять долгих дней она лишила себя удовольствия посмеяться вместе со мной над ее глупыми пророчествами. Марта хочет, чтобы я начал думать, что у Лары были от меня секреты, что она ее знает лучше меня, более того, что я ее вовсе не знаю, хочет, чтобы я стал мучить себя из-за этого и чтобы я начал, наконец, делать то, что до сих пор я скрупулезно избегал — рыться в ее вещах, или влезть в ее компьютер, но я это никогда не сделаю. Марта хочет, чтобы ее любили, но кто? У нее совершенное тело, великолепная грудь, скоро появится еще один ребенок, Федор Павлович. А вот снова — туловище вниз, на шпагат, лоб упирается в колено (и все это вытворяет моя дочь, на меня это производит потрясающее впечатление). Кто его знает, где сейчас Жан-Клод, и чем сейчас занимается та самая Габриелла Париджи, что сейчас делает та девушка, хозяйка золотистой гончей, у меня появилось желание с ней познакомиться, и с невестой Пике мне захотелось познакомиться и послушать, как она взрывает свои бомбы, мне захотелось узнать, пока Лара умирала, был ли хоть кто-нибудь, кто думал о ней в тот момент, раз уж я был так озабочен спасением толстой задницы, ведь найдется же для этого какой-нибудь способ. Клаудия сидит в шпагате уже больше четверти часа, Лара не страдала, и у нее не было от меня секретов, я не буду копаться в ее электронной почте, и, тем не менее, в той песне поется правильно: «Мы, происшествия, ждем своего часа, чтобы случиться». Вот сегодня Марта мне и случилась.

От: «Джози» <Europa@thelightoflife.com>

Кому: «Лара Сичилиано» <larasic@libero.it>

Предмет: Говард У. Ли Лаборатория

Дата: понед., 30 авг. 2004 13:38

Дорогие друзья,

Доводим до сведения всех записавшихся на семинар 15 ноября в Болонье «ПОБОРОТЬ СТРАХ И УКРОТИТЬ ЗЛОСТЬ», что по причинам, не зависящим от организаторов, место проведения семинара изменилось. Семинар состоится по адресу:

ФОРТИТУДО СПОРТЗАЛ ФУРЛА

улица Уго Ленци, 10,

Болонья (в центре города)

в 200 метрах от Паладоцца, первоначально запланированного места проведения семинара. В любом случае, перед Паладоцца представитель от организаторов будет встречать всех, кто не знает о том, что место проведения семинара изменилось.

Подробнее см.: http://www.thelightoflife.com

***********

Healing Light & Longevity Center

Болонья Италия

Тел.: (+ 39) 051 588.3808

Факс: (+ 39) 051 588.3753

E-mail: europa@thelightoflife.com

От: «Джанни Ордзан» <qwertyuiop@flashnet.it>

Кому: «Ларе» <larasic@libero.it>

Предмет: паранойя

Дата: понед., 30 авг. 2004 17:28

Лара, я пишу тебе в состоянии совершенно неожиданно поразившей меня паранойи. Точно не знаю, как все случилось, но сейчас, в два часа дня, я сижу здесь, у себя дома, накумаренный до одури, и со мной огромная, черная собака, которая хочет меня разорвать на куски. Огромная, Лара. Огромная. Как же это случилось? Как это могло случиться? Собака крутится вокруг меня и обнюхивает мне ноги. Как это случилось? Значит так: ко мне пришла Белинда. Ты с ней не знакома, Лара, я сам с ней познакомился недавно. Ее зовут Белинда Берарди, она актриса. Мы давно уже с ней разговаривали по телефону и должны были встретиться по работе, репетировать reading [29] для детей, мы будем выступать вместе; сегодня утром она звонит и спрашивает, свободен ли я, и я отвечаю, да, приезжай, пожалуйста, а она говорит, что у нее есть одна проблема. У меня собака, говорит мне она, а я ей отвечаю, что это не проблема, и говорю, чтобы приходила с собакой, а она, о'кей, пять минут, и я — у тебя, и приехала. Она на самом деле очень странная девушка, она фантастически, просто фосфоресцирующе несобранна, в самых невероятных местах она может забыть ключи от дома, пролить минеральную воду, выпачкаться кремом, вываливающимся у нее из пирожного, она постоянно в центре абсурдных стечений обстоятельств, всегда обсаженная до чертиков, тебе кажется, что она все еще здесь, с тобой, а на самом деле, она уже далеко, как ураганный порыв ветра, что ворвался в дом и вымел все вон. У меня нюх на такие вещи, знаешь, я нутром их чувствую. Я ее воспринимаю, как вещь, или, по крайней мере, она очень похожа на вещь, по-моему. She looks like the real thing [30] , Лара. Co всеми вытекающими из этого последствиями. Итак, мы должны были репетировать reading, я и она, но где там. Конечно же, нет, мы не репетировали. Я сейчас уже не помню, как все произошло, помню, что она вытащила «травку», и мы стали ее курить. Я имею в виду, вместо того, чтобы работать, мы свернули здоровенную самокрутку. Ну, в общем, была еще собака, правда, она была не такая огромная, как сейчас. Так вот, «травка» начала на меня сильно действовать, и тут я уже принялся разглагольствовать о цифре 4 и о Нейтральном Разуме, понимаешь, а она — да-да, я всегда была нейтральная — а я: я тебе верю: ты — родилась в 76-м, 7 и 6 дают 13, 3 и 1 — 4, цифра четыре это и есть Нейтральный Разум, Божий Дар, ты — нейтральна, да. Я встаю и приношу воду для собаки. В эту минуту мне вспоминаются только вещи вроде этих. Потом и она стала болтать и насмешила меня, у нее проблема, говорит, но непонятно, что это за проблема. Что-то, связанное с курсом актерского мастерства. Преподаватель, что ли, многословный. Она больше туда не ходит. Ничего не понятно, но понятно, что проблема все-таки у нее есть. Фантастическая девушка, подумал я. The Real Thing. Ты только посмотри, как она мается из-за этой своей проблемы, однако непонятно, что это за проблема. И все-таки она симпатичная. И она тоже смеется вместе со мной, и, несмотря на то, что у нее есть проблема, видно, что она расслаблена и спокойна: вот сидит себе девушка, покуривает «травку», и весь вечер у нее свободный. И я тогда расслабляюсь, понимаешь, потому что и у меня впереди целый свободный вечер, и мы трепемся о Нейтральном Разуме, смеемся и все в таком же духе, до тех пор, пока, дрынь — у нее не зазвонил мобильник. Она отвечает, и вот те на — бледнеет. Как это сегодня? Я думала, что тридцать первого, а не тридцатого, я была уверена, клянусь, у меня даже нет слов, извини, извини, извини, а теперь что? Правда? Да. Бегу. Через четверть часа буду. Была очередь этой дурехи дублировать фильм, а у нее все из головы вон, а ведь ее там все ждут. Ну, что ж, она вскакивает на ноги и что тут начинается: черт там, черт здесь, ну, почему, почему же я такая, всегда я так, и что же мне теперь делать, куда мне деть собаку? А я — вот осел-то, оставь ее здесь, у меня, Белинда, я присмотрю за ней. Здесь? С тобой? О! Нет, с тобой нельзя, она тебе надоест. Но ведь, конечно, там, где же я могу ее оставить? Ты и вправду присмотришь за ней? Ну, ладно. И уходит. Понимаешь? ОНА УШЛА. Она до абсурда спешила. Накуренная до чертиков, потрясенная и подавленная, она убежала на дублирование. Белинда, говорю я, куда ты так гонишь. Не спеши. Подумай. Будь осторожна. Чтобы доехать до этой твоей чертовой студии, где ты будешь дублировать фильм, тебе придется лавировать в лаокооническом серпантине движения на дорогах Рима, а ты уже обдолбалась в дрын, вот увидишь, ты обязательно облажаешься. Ну, куда, куда ты так рвешь? Что, на хрен, ты им скажешь, когда приедешь? Что ты там покуривала «травку» и трепалась о Нейтральном Разуме? Какого хрена ты им скажешь, а, Белинда? Подумай! Подумай, помолись и поезжай медленно, будь внимательна: там на дороге — сплошные джунгли. Да, кстати, добавляю я, ты случайно не знаешь, в котором часу закончится твое дублирование? Вот-вот, а как же? Мне же нужно знать, как мне быть с твоей собакой. Я должен знать, нужно ли мне ее выгуливать: дать ей пописать и тому подобное, пол ведь у меня паркетный, не знаю, заметила ли ты это? В полшестого, отвечает мне она. Дублирование закончится в полшестого. И уходит. А собака остается со мной. Только вот сначала она не была такой огромной. Черт, это просто огромная собака. Она наваливается на меня, обнюхивает. Могу поспорить, что вот-вот она развоняется оттого, что хозяйка ее бросила. Она смотрит на меня и своими хреновыми мозгами думает, что если ее хозяйки нет, в этом наверняка виноват я, и вот-вот начнет срывать на мне зло. Она вцепится мне в глотку и разорвет меня на куски. Гарантировано. А мне что же делать? Как мне от нее защититься? Я, конечно, могу попробовать задушить ее. Я слышал, что некоторые мужики душили собак. Кажется, самый обычный способ убить собаку — это задушить ее. Конечно, это можно сделать, но мне нужно хорошенько к этому приготовиться, однако. Мне придется бороться за жизнь. С этой огромной, черной, до чертиков символической собакой. Ну вот, мысленно я уже начинаю готовиться: когда она прыгнет на меня, я схвачу ее за горло и сразу же начну душить крепко-крепко — вот, что самое главное — решительно, так, чтобы задушить насмерть. Нет, я просто дурак, зачем давать ей преимущество, ведь так она сможет выбрать удобный момент, чтобы напасть на меня. Нет, я не буду ждать, пока она на меня прыгнет, я наброшусь на нее раньше. На нее нападу я. Конечно, нужно напасть первым. Я схвачу ее за глотку и задушу. Она будет сопротивляться, а мне что, и хрен с ней, пусть себе сопротивляется, когда я вцеплюсь тебе в глотку, ты не сможешь больше укусить меня. Я крепко сдавлю ей глотку: двадцать, тридцать, сорок секунд, все свои силы я сконцентрирую в пальцах, как Кармело Бене [31] в «Лоренцаччио» [32] , когда он вонзал кинжал в грудь тирана, я нападу на эту долбаную собаку первым, понятно вам? ДО ТОГО, как она бросится на меня. И задушу ее. И конец, и никаких проблем. А когда она придет за ней, то ее будет ждать труп. А как же иначе. Она сильно расстроится, это неизбежно, но я ей скажу, что так устроен мир, бэби, выживает сильнейший. Эта собака совершила роковую ошибку, малышка. Она меня недооценила, она набросилась на меня. Ты понимаешь, что она сделала? Она хотела впиться своими клыками мне в горло, хотела разодрать меня на куски. Поэтому она и умерла. Я защищался, малышка, у меня не было другого выхода. Или я, или она. Нет, нет, зря ты ее обнимаешь, бесполезно пытаться привести ее в чувства, она мертва, убита наповал. Я тебе это могу гарантировать. Я проверял. Она разрыдается, а я стану ее утешать, такова жизнь, малышка, и она со мной согласится, потому что они все такие, Лара, эти the Real Things, они умеют принимать боль, они даже ухитряются полюбить ее… Вот, как должно случиться, и сейчас все зависит только от меня. Я должен задушить эту собаку. Я должен сосредоточиться, приготовиться. А вот и она. Она меня обнюхивает, сволочь такая. Это ее проверенная тактика: энное количество раз обнюхать свою жертву, пока та не привыкнет к ее прикосновениям и не перестанет ее бояться, расслабится, и тогда на эн-энный раз — цак: собака вопьется клыками ей в глотку. А я что ей дурак, что ли? Что она себе думает, что я об этом не знаю? Она меня обнюхивает, точнее притворяется, что обнюхивает, потому что на самом деле мой запах ей противен, это запах Чужака, Который Хочет Занять Место Ее Королевы, и поэтому Она меня ненавидит. Она хочет меня убить. Черная собака. Что может быть еще символичнее? Это уже даже не символ исчадия ада — это дьяволво плоти. Зверь собственной персоной. Собака с большой буквы «С». У меня в доме сам дьявол, и я должен его задушить до того, как он Овладеет Мной. Но у меня еще не хватает на это сил, я чувствую, что еще не готов. Я должен собраться с силами. Я должен буду отдать все свои силы, чтобы не поддаться. В чем же я силен? В писании. Конечно же, я должен писать: вот в чем моя сила. Вот так, Лара, все и произошло, вот сейчас я помню, что я решил набраться сил, принявшись писать. Я сказал себе, надо собраться с силами, в чем я силен, мне надо писать. Я напишу Ларе письмо, а потом задушу Собаку. Вот, моя стратегия. И я пришел сюда, вышел в Интернет и начал писать тебе письмо. Я стал бороться с Исчадием ада, Лара, чтобы победить Зло. А, потом у меня появился еще один психоз, паранойя: а что если сейчас придет Симона, моя так называемая room-mate [33] , она ни хрена не знает об этой собаке и, быть может, до ужаса боится собак, особенно если они Огромные и Черные, честно говоря, я не очень-то хорошо ее знаю, может быть, она страдает зоофобией, а вдруг у нее случится сердечный приступ, только от одного ее вида, только от одного слова СОБАКА, какого хрена я об этом знаю? Очень даже может быть. Допустим, она входит. Сейчас войдет. Что случится? Она закричит, упадет в обморок, а я снова стану уязвимым, конечно же, потому что в силу своего благородства я приду ей на помощь, склонюсь над ней, и в этот самый момент Собака может вцепиться мне в глотку, она может напасть на меня сзади, пока я буду пытаться спасти человеческую жизнь, понятное дело, ведь речь идет о Нем, люди, а не о каком-нибудь там придурке, мы говорим о Нем самом во плоти, он самый паршивый сукин сын, и он это сделает, да еще как сделает, сделает с удовольствием, а я погиб, он меня убьет. Он — меня. О, нет, так не пойдет. Я должен это предотвратить, я должен обо всем хорошенько подумать. Нужно повесить табличку на дверь. Ведь написать что-то на табличке — это тоже писать.

Я напишу табличку и вывешу ее на дверь.

«СИМОНА, НЕ ЗНАЮ, КАК ТЕБЕ ЭТО ОБЪЯСНИТЬ, НО У НАС ДОМА ОГРОМНАЯ СОБАКА. ПОЙДИ ПРОГУЛЯЙСЯ, Я ТЕБЕ ПОЗВОНЮ, КОГДА ЕЕ НЕ СТАНЕТ». Что-нибудь вроде этого, хорошенько так написать, чтобы все стало ясно, и повесить табличку на дверь. Я должен сделать это немедленно. А не то, она придет, она может прийти с минуты на минуту. На помощь! Она лает. Лает! На помощь. Собака лает. Перестала лаять. Снова залаяла. Снова перестала. Я закрываюсь на ключ. Я здесь, у себя в кабинете. Если придет Симона, хрен с ней. Я закроюсь у себя в кабинете, ну вот, я закрылся, а сейчас, может быть, позвонить Симоне? Конечно. Я ей скажу все по телефону, потому что моя затея с табличкой чушь собачья. Я ей позвоню, конечно. На мобильный. Это так легко, ведь мы вступили в эру Мобильной Телефонии. Ну вот я ей уже и звоню. Гудок: линия свободна. Да ответь же мне, Симона, ответь же мне скорее. Ничего подобного, она не отвечает. Она, на хрен, не слышит мой звонок. Ее мобильник звонит, чтобы спасти ей жизнь, а она, видите ли, не слышит, ненормальная какая-то, честное слово. Ну да, конечно, можно и сообщение же послать. Я пошлю ей смс. Это намного лаконичнее таблички. Ну вот — готово: « Домой не возвращайся до т. п.(что означает до тех пор, пока; молодежь в смсках всегда пользуется сокращениями) я тебе не пзню(у меня такое ощущение, что она не поймет мои сокращения, они и мне самому не нравятся, и потом Симона, конечно же, молода, но не настолько же) — позвоню: пока я тебе не позвоню». Отсылаю смс и выключаю мобильный. Старушка Симу поймет и унесет подальше ноги от этого дома, где я буду всем своим существом сопротивляться Злу. Я выдержу. Хрен вам, я открою эту дверь. Так будет намного лучше, чем задушить ее. Оставаться здесь за закрытыми дверями. Так она до меня не доберется. Но — о нет: я вдруг вспоминаю, что с минуты на минуту те типы из Канады должны мне позвонить, чтобы взять у меня интервью. Из Канады. На английском языке. Что мне им сказать? Пиццано Пицца, нет они произносят Пицано Пица, но какой еще Пицано Пица? Я здесь сражаюсь с Князем Тьмы («I'm Here Struggling Against The Dark»), а вы меня спрашиваете о каком-то Пицане Пице? («And Thou Dare Asking Me About Pizano Piza?»). Интервью, вот именно. Дерьмо. Звонит телефон. Это из Канады по поводу моего интервью. И я как идиот даю это интервью, и кто его знает, на хрен, что я, обсаженный до чертиков, там говорю, я говорю им о Демонах и Черных Собаках, и о фосфоресцирующих Real Things. И вот, я сам навсегда утрахал Канадский рынок. В Канаде люди довольно много читают, и неудивительно — там такой холод. По вечерам, сидя на краю постелей, родители читают детские книжки своим детям, они уверенные, спокойные, цивилизованные люди, вот именно, и среди этих книг могли быть и мои. Канада. Опля! Одним ударом я сам себя поимел, я загубил для себя одну из восьми самых индустриальных стран в мире. Мне кажется, что Канада входит в Большую восьмерку. Да, я больше, чем в этом уверен. Даже если это и так, это ровным счетом ничего не значит. Как, впрочем, и мы. О нет, как это несправедливо. Столько лет я потратил на это интервью с канадцами. Целую жизнь на это положил. И сейчас, когда они клюнули на мою наживку, из-за какой-то фигни все полетит в тартарары. О, Белинда, возвращайся, возвращайся же поскорее. Давай, бегом! Ты все делаешь бегом, давай, жми ко мне. Спаси меня. Это же твоя собака, все-таки. Этот Черный Демон твой. Прошу тебя, пошли на три веселых буквы твой дубляж и всю компанию. Ты ведь все равно уже облажалась. Покажи им на что ты способна, не унижайся перед ними, пошли их всех на… и возвращайся ко мне. К Ней. Знаешь, не то, что я действительно ее боюсь, нет, она и вправду мне нравится, но все дело в том, что мне нравится бояться. Вот почему я умоляю тебя: вернись. Приходи. Это не так абсурдно, как смерть, по крайней мере, мы будем вместе, когда твой демон набросится на меня и разорвет на куски. Потому что он это сделает, он непременно это сделает. Впрочем, я уже знаю, что никогда не смогу ее задушить. Чтобы я да задушил собаку? Да как такое мне только в голову могло прийти? Она Овладеет мной, непременно овладеет, но, по крайней мере, ты, Белинда, будешь со мной, когда она овладеет мной. Что за черт! Будь хотя бы рядом со мной в фатальный момент моей жизни. Давай, приходи. Возвращайся скорее. Как можно скорее. Я здесь беззащитный против Зла, Твоего Демона, один-одинешенек, как никогда в жизни. Эта твоя «травка» просто фантастическая, ты только посмотри: до сих пор, на хрен, какой от нее эффект. Белинда, приходи. Сейчас я досчитаю до трех, и зазвенит звонок. Это пришла ты. Один, два, три. Давай! Возвращайся. Прошу тебя, приди. Приди сейчас, приди. Один, два, три: приди. Сию же минуту. Твой палец прикасается к кнопке моего звонка. Один, два, три: приди… Ну же, в конце концов, приходи, приходи, приходи, а она все не приходит и не приходит. И я должен справляться сам. Ну вот, вот уже и эта мычит за дверьми. Скребется. Плачет. Ты хочешь растрогать меня, сукина дочь. Тактика номер два: Изображать Из Себя Жертву, А Кто Проглотит Наживку, Того И Накололи. Но меня на эти штучки не возьмешь. Можешь плакать, на хрен, сколько твоей душе угодно, Огромная Черная Собака, я тебя не стану утешать. Не я создал эту ситуацию. Моей вины в этом нет. Даже если, паче чаяния, ты была бы не Собакой, а самой обычной черной собакой, безобидной и доброй, брошенной твоей хозяйкой, а посему очень грустной, и тебе бы уж очень хотелось, чтобы тебя кто-нибудь приласкал, даже в этом случае я был бы прав, оставив тебя одну страдать. Я не хочу рисковать, понятно тебе. Если хочешь, плачь себе на здоровье. Твои слезы не вызовут у меня чувство вины. И ты меня вовсе не привлекаешь. И даже если бы ты вдруг понравилась мне, я бы никогда себе в этом не признался, а посему можешь даже умереть от разрыва сердца, я тебе не открою дверь, но запомни: та, что тебя бросила, бросила и меня тоже. Ну да, Собака, она нас обоих бросила, а значит мы можем стать друзьями, напиться и рассказывать друг другу истории о многих других, которые поступили точно так же. Ой-ой-ой, как их много! Значит, в тебе и во мне, должно быть, что-то не так, тебе не кажется? Если все нас бросают, значит, в чем-то должна же быть причина. Нас бросают и уходят к другому, уходят на дублирование фильма, даже просто так, боже, мы позволяем им бросить себя без всякой причины. Разве не так, сестричка? Ничего-то у нас с тобой путного не получится, все будет как у Рисполи [34] , когда в два часа ночи повторный показ его телешоу «Ковер-Самолет» смотрело меньше телезрителей, чем шипящий туман, по техническим причинам возникший на канале RAI 2 [35] . Мы такие с тобой ничтожные: меньше нуля. Давай подружимся. Сейчас я тебе открою. Ну вот и ты, красавица моя. Красавица. Ты только хотела примоститься здесь, правда, Красавица? Ну вот, так, так. У моих ног, как бывало мой старина Рой, когда он жил со мной, пока Анна у меня его не забрала, она забрала у меня все, даже собаку, но зато там у меня все в порядке, я все устроил, и через два с половиной года Франческино и собака снова будут со мной, проклятье, и пусть будет так, как будет, но я хотя бы буду знать, что я спас их обоих, не спрашивай у меня от чего, потому что я сам не знаю, я знаю только одно: все было скверно, и мне приходилось иметь дело с тем глубоким-преглубоким и черным-пречерным колодцем, разверзнувшимся до самых глубоких глубин преисподней у нее внутри. Кстати о Real Things. Тот колодец мне так нравился. Да ладно. А ты, Огромная Черная Собака, я даже не знаю, как тебя зовут, ложись-ка здесь, как мой старина Рой, в начале будущего месяца он снова будет со мной. Иди сюда, красавица, иди сюда. Наша хозяйка нас бросила, да, милая? Она нас оставила одних, правда? А ты красивая, знаешь. Такая мягкая-мягкая. Ты посмотри на нее, как ей нравится. Ты посмотри, какая она игривая. Дзинь! КАНАДЦЫ. Звонит домашний телефон! Моего домашнего номера почти ни у кого нет! Я дал его канадцам сегодня утром! На помощь… Алло! Кто? Марчелла? Из Виареджо? И что ей только надо? Я с ней сто лет не разговаривал. Я не преувеличиваю, сто лет. Как она узнала этот номер телефона? Случилось что-то серьезное? Нет, она только хотела узнать, как сдать квартиру в Риме. В смысле, она хочет сдать квартиру. Вот так, после стольких лет эта Марчелла звонит мне, чтобы узнать, как она может сдать свою квартиру в Риме. Она объясняет мне, что квартира ее пустует, во всех подробностях рассказывает мне о своей престарелой тете и умирающем дяде, о своем дедушке в инвалидном кресле. Обратись в агентство недвижимости, советую ей я. А, говорит она, в агентство, да? Вот именно, отвечаю я, в агентство. Ты что, об этом не подумала, а, Марчелла? Да не поверю я, чтобы ты не подумала, что квартиру можно сдать через какое-нибудь проклятое агентство, признавайся. Да, я, конечно, думала об этом, но посчитала, что так будет опасно. Опасно? В том смысле, что потом они тебя могут в чем-нибудь обвинить, я хотела попросить у тебя сове… Опасно, Марчелла? Обратиться в агентство недвижимости может быть опасно? Хочешь, я скажу тебе, что действительно может быть опасным, Марчелла? Если ты хочешь знать, сидеть дома с Огромной Черной Собакой у твоих ног после того, как ты вместе с просто фантастической девушкой из породы фантастических девушек, которые буквально сгрызают тебе сердце, накурился черт знает какой дряни. Вот, ЧТО опасно! Черт! агентство недвижимости — опасно. Ну, ладно, спасибо, говорит она. Как у тебя дела, все хорошо, как твой сынишка, жив, здоров, почему вы никогда не приезжаете в Виареджо, в течение всех этих проклятых двух с половиной лет, регулярно через неделю я проводил там субботу и воскресенье, Марчелла, и ты не можешь об этом не знать, даже если мы с тобой уже сто лет не разговаривали, более того, я точно знаю, что тебе об этом известно, какие вопросы, на хрен, ты мне задаешь, ну, а в общем, все в порядке, спрашивает она у меня, я — да, все — о'кей, когда приедешь, покажись, ну, а как же, пока, пока. С ума сойти можно. Агентство недвижимости — опасно! Ну, по крайней мере, это были не сволочи из Канады, и это уже кое-что. Черная собака лежит у моих ног, тихо и спокойно, ты только посмотри, это тебе совсем не то, что Впиться в тебя клыками и Убить тебя. Ну, что ж, так даже лучше. В доме прохладно, и я себя прекрасно чувствую, эффект от «травки» (все еще очень даже сильный) начинает постепенно проходить, более того, сейчас я чувствую себя значительно лучше, я бы даже сказал, что мне грешно на что-нибудь жаловаться, на меня снизошел покой, недовольство пропало, я сижу здесь и преотлично себя чувствую. Так что, все идет своим чередом. Все, точка. Какого хрена я выдумываю себе проблемы? Симоны все еще нет, она еще не пришла, и перед ней неожиданно не возникла огромная черная собака, потому что так не должно было случиться. Она говорит: что ей везет. Да никогда в жизни. Она еще не пришла просто потому, что не должна была еще прийти. И точка. Ее карма это не предусматривала, а удача тут ни при чем. Кроме всего прочего, она все еще может прийти с минуты на минуту, поэтому лучше об этом убеждении Симоны поговорить попозже. Однако сообщение я все-таки ей отправил. Я ее предупредил. Свой хреновый долг я выполнил. Тем не менее, еще пока неизвестно, может быть, она и не боится собак. Может быть, наоборот, она их обожает. Кто его знает. Может быть, это она меня спасет, может быть, она знает лучше меня, как нужно обращаться с собаками. И потом, честно говоря, кого это нужно здесь спасать? И от кого собственно? От этой дворняги, прикорнувшей у моих ног, такой покорной, ты только на нее посмотри, растроганная, покладистая. Я, в частности, забыл о Символической Фурии, посланной сюда убить меня. Здесь, я, брошенный, брошенный Ею, этой неожиданно вторгшейся в мою жизнь New Real Thing, из породы Real Things, которые изгрызли мое сердце, однако, честно говоря, благодаря им с их Черными Собаками, мягкими и пушистыми, прикорнувшими у моих ног, я был бесподобно счастлив в такие великолепные, такие скоротечные, но незабываемые, полные красоты моменты: и пляж, и луна, и огни рыбацких шхун, и даже где-то там хреновый фейерверк, и самый прекрасный в мире секс, Лара, секс на песке. Выходи за меня. Да. Ха-ха! В котором часу, она сказала, заканчивается ее сеанс дублирования? В полшестого? Который сейчас час? Шесть минут шестого. Что такое двадцать четыре минуты? Можно и подождать. Я себя хорошо чувствую. Собака с маленькой буквы «с» лежит у моих ног. Время идет и играет в мою пользу. Семь минут шестого. Эффект от «травки» проходит, наконец-то. Однако мы здорово обкурились. Ну, кто это тебе всучил ту «травку», а, Бели? Да ладно тебе, можешь вернуться, когда пожелаешь, не стесняйся, не думай обо мне. Я сижу здесь с твоей собакой. С твоим огромным, черным грехом, и она мне очень нравится. И смотри мне, не разбейся, будь осторожна за рулем, думай, прежде чем сделать что-то, всегда спокойно все обдумывай. Дзинь. Мобильный — а у канадцев только мой домашний номер. Это она. Я знаю, прежде чем ответить ей, потому что я задал ее номеру самую клевую мелодию в моем мобильнике, такую электризующую. Дзинь, дзинь, дзинь. Привет, Бели. Хочешь знать, как все прошло? Хорошо, заверяю я, все прошло, как по маслу. А у тебя как? Как Круз? Хорошо, Круз вел себя хорошо. Значит собаку зовут Круз. Не царапался в дверь, не плакал? Нет, даже ни капельки. Ты нас бросила, говорю, но мы все равно справились. Мы с ним подружились, я и старина Круз. Посмотри, он здесь, лежит у моих ног. Круз! Поди сюда! Он хочет, чтобы я его приласкал. Странно, говорит она, обычно он такое вытворяет, когда я его оставляю. Значит, в твоем доме он зарядился положительной энергией, говорит. Ты излучаешь положительную энергию, говорит она. Дивно! Думаю я, вот почему собака была такая смирная. Я выделяю положительную энергию. Действительно, в этот период что-то все стараются прилипнуть ко мне, клянусь, и мужики, и бабы, и собаки тоже, моя аура, должно быть, очень клевая в эти дни; мое тело излучает, излучает безмерно. Харизма. Сила. Авторитет. Ну, ладно, я сейчас буду, говорит она, хочешь, чтобы я тебе что-нибудь захватила? Может быть, парочку пивка, Бели, а то у меня в горле просто все пересохло. И она мне говорит, заметано, два пива, щас буду. Невероятно! Просто фантастично! Кто его знает, что потом будет. Разве с ней можно предугадать что-нибудь заранее. Я почти что с ней не знаком, но изучил ее слишком хорошо, Лара, я слишком хорошо знаю, почему в глазах такого несчастного психа, как я, она кажется такой дивной. И если я об этом подумаю, если у меня хватит смелости об этом подумать, я узнаю наперед, что с ней случилось, когда она была маленькая. У меня на пути встречаются только изнасилованные девушки. Только они. Хочешь найти какую-нибудь изнасилованную в детстве девушку? Очень просто: вообрази, что мой конец превратился в стрелку и следи за моими эрекциями — ты сразу же на нее наткнешься. Теперь я уже знаю это наверняка. Все так и есть, Лара. Белинда такая дивная девушка, потому что внутри у нее засело что-то дикое, потому что кто-то ей его туда заложил, когда она была еще маленькой. Дико, свирепо заложил. Я знаю это. А посему, как знать, что случится сейчас, когда она вернется ко мне? С парой пива и демоном в душе. Теперь я вспомнил, что она хотела, чтобы я послушал, как она поет со своей группой обломанных. Знаешь, она, может быть, даже очень хорошо поет. Эти Real Things всегда очень талантливы. Потом они всегда растрачивают понапрасну свой талант, тем не менее они всегда чертовски талантливы. Между тем опасность миновала, и я спокойно могу бросить писать. Честно говоря, теперь не очень-то уверен, что за эти последние три часа я на самом деле с кем-то боролся, но если я и боролся, то победил. Все прошло, все идет как надо. Жизнь прекрасна, а я полон сил. Я выделяю энергию и благословляю тебя, Лара. Я благословляю тебя за то, что в трудную минуту ты, как всегда, оказалась рядом со мной. Завтра созвонимся. Я не могу приехать на твою свадьбу, ты же знаешь, на весь конец недели со мной остается Франческино, а еще у меня в заднице свербит оттого, что ты выходишь замуж за этого херового яппи, однако, по существу, вы уже женаты, вы уже так давно живете вместе, как видно, тебе это по душе, у каждого свой вкус, главное, чтобы он тебе нравился, вот и Шон Коннери сейчас намного красивее, чем в молодости. Завтра созвонимся. Как ни в чем не бывало, потому что, если разобраться, что такое собственно случилось. Так несколько недель назад сказали космонавтам. Не знаю, смотрела ли ты передачу о двух придурках, русском и американце; вот уже много месяцев они мотаются на орбитальной станции, в одно прекрасное утро услышали какой-то там шум, понимаешь, почувствовали страшенный такой удар о корму космического корабля, СТУ-ТУН, а они не поняли, что случилось и запросили центр управления космическими полетами: «Алло, Хустон, что случилось? Что это был за удар?», в центре управления очень скрупулезно выполнили все необходимые в таких случаях проверки, вычислили все на компьютере, а по завершении этой кипучей деятельности ответили: «Ничего, ребята, ничего такого не случилось.» Ничего не случилось. Никогда ничего не случается. Кто его знает, пройдет ли это мое письмо, такое длинное, через Интернет. Попробую.

Целую тебя.

Джанни.

Все-таки я это сделал. Да, я сунул свой нос в ее электронную почту. Теоретически я не смог бы этого сделать, потому что Лара не пользовалась автоматическим выходом в Интернет, а я не знал ее пароля. Но вычислить его оказалось совсем нетрудно, я сделал это со второй попытки: ДАТДШВ. Я прекрасно помню тот день, когда я решил протестировать ее интеллектуальные способности. Говорят, что в НАСА такому тесту подвергают кандидатов в космонавты. Тестируемому предлагается последовательность букв: ОДТЧПШСВДДОДТЧПШСВДДДД… и задается вопрос, какая по-вашему должна быть следующая буква? Сорок секунд, чтобы ответить, но, на самом деле, кто за двадцать секунд не даст правильный ответ, того в космонавты не берут. Прочь! Когда меня тестировали таким образом, я, естественно, не смог ответить на этот вопрос, и никто из тех, кого тестировал я, а я протестировал о-го-го скольких людей, не смог на него ответить. «Д» сказала Лара через двадцать секунд. «Что ты сказала?» — «Я сказала, что следующая буква должна быть буква „Д“». — «Не может быть! Ты сказала наугад, признавайся!» — «Нет, не наугад, „Д“, потому что „двадцать три“. Эти буквы на самом деле означают числа: один, два, три, четыре, пять, шесть и т. д. и заканчиваются двадцать два, поэтому…» — «А, значит ты уже знала, с тобой уже проводили этот тест, ведь так, признавайся. И не потому, что я тебя дурой считаю, просто у меня никак в голове не укладывается, что среди стольких моих знакомых ты единственный человек, который мог бы стать космонавтом: ты уже знала, признайся? Скажи честно, в этом нет ничего плохого». — «Нет, я ничего не знала, клянусь тебе. Просто я пользуюсь такой же системой, составляя свой пароль: беру важные для меня даты, которые просто невозможно забыть, и вместо того, чтобы написать их цифрами, так было бы слишком легко догадаться, я записываю их начальными буквами чисел. Понятно? Когда, например, я вижу букву "О", первое, что мне приходит на ум — это „один“ или „одиннадцать“. Я нисколько не умнее тебя, успокойся…»

ДАТДШВ. Двадцатое апреля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Это ее дата рождения. И я догадался со второй попытки, потому что сначала я попробовал ТАТДДЧ, тринадцатого апреля тысяча девятьсот девяносто четвертого года — дата рождения Клаудии. Что ж, я это сделал, мне удалось войти в ее электронную почту: пока Лара была жива, я за ней никогда не шпионил, надо же, я сделал это сейчас, когда она умерла.

Заварив всю эту кашу, я почувствовал себя очень скверно. Пока я открывал Outlook, мне казалось, что компьютер Лары посылал мне слова осуждения. Больше получаса я просидел перед выгруженной почтой, но не решился открыть ни одного письма. Крепись, говорил я себе, ее больше нет, то, что ты хочешь сделать, бессмысленно — лучше все стереть, вот и все. И самое странное, что чем больше я себя уговаривал, тем крепче становилась моя сила воли, я был далек от сомнений, побудивших меня пойти на этот шаг, я все решительнее настраивался дать компьютеру здравые команды — «Выделить все», «Уничтожить» — и пойти спать с чистой душой. Список сообщений, которые Лара получила после своей смерти, мельтешил у меня перед глазами, но я не мог прочесть ни одного слова, как будто они были написаны на арабском языке, и мне нравилось так балансировать, стараясь сохранить равновесие, на краю пропасти, которую я сам вырыл у себя под ногами, это возбуждало во мне опьяняющее чувство неприкосновенности. Когда занимаешься некоторыми видами спорта, например, серфингом, такое ощущение возникает в редкие моменты высшего вдохновения, ты чувствуешь, что все, буквально все, зависит только от тебя, и ты уверен, что, доска пойдет туда, куда тебе нужно, потому что у тебя нет ни малейшего сомнения в том, что ноги точно надавят на доску и, врезаясь в волну под нужным тебе углом, она словно приклеится к ногам на нужное тебе время. Или, что одно и тоже, ощущение неприкосновенности, которое мне довелось испытать дважды в течение нескольких минут в тот день, когда Лара умерла — возможно, даже в тот момент, когда она умирала — сначала, когда со мной рядом был Карло, и мы бросились в воду и поплыли на помощь двум тонущим женщинам, нет, точнее, когда мы посмотрели друг другу в глаза, прежде чем броситься в воду, и тогда мне и вправду казалось, что все уже позади, все свершилось, а потом, вскоре после того, как я остался один, и моя жизнь находилась под угрозой всякий раз, как утопающая старалась утащить меня под воду, в тот момент, когда я ее захватил сзади и ударами своего члена стал толкать к берегу, тогда у меня еще появилась эрекция, которую я не забуду никогда в жизни. Точно с таким же чувством я смотрел на список писем, пришедших на имя Лары, и мне ужасно нравилось, что я такой дальновидный: я не открыл ни одного письма, и у меня крепла уверенность в том, что с легкостью, более того, с ощущением, что весь белый свет, подобно плоскости флиппера, накренился в сторону шага, который я вот-вот сделаю, я все уничтожу.

И, надо полагать, из-за такой наивной претензии, моего ненасытного желания продлить это удовольствие до бесконечности, я совершил ошибку и не уничтожил. На какой-то миг, скользнув взглядом по строчкам списка, мои глаза задержались на двух письмах и принесли мне скудную буквенно-цифровую информацию: фатальная дата — понедельник, 30 августа 2004 года. Одно письмо было до, другое после времени ее смерти, установленного врачом скорой помощи: 13:55. Пара секунд, и снова мои глаза заскользили по списку, не задерживаясь ни на чем, но и этих секунд было достаточно, чтобы разрушить чары, и меня уже понесло: я стал последовательно выполнять дурацкие действия, я их совершал, не отдавая себе отчета в том, что я делаю это на самом деле и всерьез, я действовал почти бессознательно, как на автопилоте. Я открыл первое из двух писем и прочел его. Потом открыл второе письмо и его прочел, все сразу и до конца, несмотря на его длину; потом я снова остановился, на этот раз с тяжким трудом, и подумал, что надо бы все уничтожить, но тут же убедился, насколько невозможно было это сделать: я весь сгорал от нетерпения действовать, и голова у меня пухла от намерений, поражающих своей неотложностью, например, открыть и прочитать все предыдущие послания этого писателя к Ларе, или поискать в отправленной почте все письма, которые ему написала она во имя их мне неизвестной, но очень уж тесной дружбы, которая, очевидно, продолжалась не один год, и то же самое с посланиям общества «New age», о котором Лара мне никогда не рассказывала, или пересмотреть весь архив и перечитать всю корреспонденцию между ней и Мартой, или, что еще лучше, каждый вечер, сразу после того как Клаудия заснет, постепенно и методично читая энное количество писем, прочесть с самого начала всю электронную почту Лары, отправленную и полученную ею за последние… когда она его купила, этот компьютер? Кажется, в 2000 году, да, летом 2000 года. Тогда Италия еще проиграла Франции финал Европейского чемпионата по футболу, и она в знак утешения решила купить себе компьютер. Прочесть всю почту за последние четыре года. Итак, я опять замер, тупо глядя на электронную почту Лары, и снова стал увещевать себя, мужайся, говорил я себе, сотри все, и тому подобное, но ощущения неприкосновенности, испытанного мной несколько минут назад, как не бывало, я чувствовал себя грязным и неизлечимо безвольным, я был просто уверен, что никогда мне себя не пересилить. Да что там говорить: моменты вдохновения прекрасны и зрелищны, но опыт должен был бы уже меня научить, что эти моменты преходящи, что за каждым действием следует мощное противодействие: доска становится на дыбы, и ты летишь в воду, а на смену чувству неприкосновенности приходит усталость, вот тогда-то список писем уничтожает тебя.