Чтение онлайн

Что и говорить, мне открылась одна истина, и она меня жутко смущает, однако все равно надо сознаваться: после того, как все меня оставили в покое, особенно в эти дни, когда так неожиданно вернулось лето, и — естественно — принимая во внимание то, что я так еще и не начал страдать, эта последняя неделя стала самым безмятежным периодом во всей моей жизни. Даже переход на зимнее время — событие, которое я всегда считал очень грустным, — не смог нарушить покой в моей душе, но что правда, то правда, скоро приедет мой брат, и я боюсь, что он принесет с собой суматоху, от которой в эти дни я оставался в стороне. Он приехал в Милан вчера вечером, без предупреждения, — показ мод только через месяц — собираясь на ужин в Брианце [44] , он позвонил мне и забронировал на сегодняшний вечер Клаудию: он хочет с ней поужинать, вот почему я смогу пойти на эту встречу; он у меня еще спросил, торчу ли я по-прежнему у школы и, когда я ответил да, он объявил, что сегодня утром нанесет мне визит. Судя по тому, как он разговаривал со мной, когда звонил из Рима, Парижа и Лос-Анджелеса, его сильно беспокоит, что эта моя история так надолго затянулась, однако я подозреваю, что в большей степени это его волнует из-за того, что он просто не в состоянии в силу своей бесноватой натуры понять, как это можно больше пяти дней задержаться не то что на школьном дворе, а в какой-нибудь стране. В общем, скоро он прибудет, и, по-видимому, между нами разгорится спор, как всегда, один из многих, которые мы вели в нашем домашнем театре, зачастую мы даже очень горячо спорили, по любому вопросу, хотя по существу всегда стояли на одинаковых позициях. И все же никакая тема нас никогда не разделяла по-настоящему, вот что главное, возможно, в этом-то и есть наша проблема: мы были слишком похожи друг на друга, чтобы не почувствовать необходимость, пользуясь любым предлогом, доказывать себе, что мы разные; это стало целью нашей жизни, и мы упрямо стремились к этой цели, так что стали разными, вот тогда-то наши отношения и запутались окончательно, и все между нами настолько усложнилось, что если бы я решился высказать ему это мое предположение, вероятнее всего, он высказал бы какое-нибудь противоположное мнение, что-нибудь вроде того, что мы разные, но стараемся найти точки соприкосновения, в конце концов, и это утверждение тоже верно — более того, мне даже кажется, что когда-то я сам так считал. Так что, в отношении моего брата у меня есть одно элементарное убеждение: насколько нас объединяет наша натура, настолько нас разъединяет цивилизация, и наоборот, и это меня вполне удовлетворяет; возможно, для определения наших отношений можно было бы найти слова и получше, поскольку вовсе необязательно давать им уж очень точную оценку, я удовольствуюсь и этими, и буду рассматривать нас обоих такими, какие мы есть на самом деле, что лучше любой характеристики: мы — две части одного целого. В этом и заключается смысл общей принадлежности, и нет необходимости уточнять к чему, наша общая принадлежность время от времени вытекает через трещины, появляющиеся в этом мире, и напоминает нам, что мы братья, что мы всегда оставались братьями и что быть братьями — это умственное состояние, вселяющее в тебя мощный заряд энергии, что-то такое просто потрясающее, вот, например, как то мгновение, когда мы взглянули друг другу в глаза перед тем, как броситься в воду и спасти жизни тем двум женщинам в день, когда умерла Лара, когда мне и вправду показалось, что я — это он и что у меня его голубые глаза.

Вообще говоря, мы не так уж и часто встречаемся. Он знаменитый дизайнер, старый холостяк, каждый год меняет девушку, и все крутится, крутится по белу свету, а я такой, как я есть, и на нашем жизненном пути мало точек соприкосновения, а в длинном списке наших различий есть и такие, что в самом деле кажутся странными. Например, почему это он живет в Риме, а я в Милане? Логичнее было бы наоборот, потому что это я страшно скучаю по Риму, а он работает в мире моды. Гм! Не знаю, что и сказать на это. Я знаю только одно, с тех пор как я переехал в Милан, все мои мысли только об одном: как бы мне вернуться на жительство в Рим, но мне все как-то не до этого, а время идет, и я ничего не предпринимаю, и это мое намерение становится все более неопределенным и неосуществимым. С тех пор, как умерла моя мама, а отец продал дом на улице Джотто и переехал жить в Швейцарию, у меня больше нет комнаты, где бы я мог переночевать, и мне даже трудно себе представить, как бы я смог провести в Риме субботу и воскресенье. Сначала мы ездили туда все вместе: я, Лара и Клаудия, на Рождество или в июне, иногда даже в августе, когда улицы Рима удивительно пусты, и от одного только факта, что у нас есть фамильный дом — своя семья — все воспринималось намного естественнее, даже намерение переехать жить в Рим. И когда мне нужно было ехать туда одному даже на один день по работе, я чувствовал себя там, в нашем доме, в моей спальне, как в представительстве — я даже не знаю, как это объяснить — но теперь, когда в доме на улице Джотто живет семья некого нотариуса Мандорлини, я никак не могу смириться с мыслью, что в моем родном городе я буду вынужден остановиться в гостинице, и в результате я больше туда не езжу. Карло, само собой разумеется, со мной не согласен, этого ему просто не понять, и, в особенности, после смерти Лары он постоянно приглашает меня к себе: приезжай, говорит, ко мне с Клаудией, поживете недельку, вам это пойдет на пользу. Но его затея бессмысленна, потому что, во-первых, его никогда не бывает дома, и во-вторых, у него однокомнатная квартира, и всем нам там не поместиться. Он стал миллиардером, но все еще продолжает жить в своей берлоге на Гарбателле [45] , где жил раньше, еще до того, как Вайнона Райдер стала повсюду красоваться в джинсах, дизайн которых он разработал специально для нее; он забрался туда после исторической ссоры с отцом, разразившейся, официально, из-за того, что он курил марихуану под крышей родного дома, но в действительности потому, что отцу не понравилось, что он хочет бросить университет и уехать в Лондон. Берлога у него и симпатичная, и cool [46] , и trendy [47] , и все, что хотите, но ночевать там я не могу, она меня угнетает, мне грустно смотреть на шифоньер без створок, полный всякой фигни, висящей на плечиках, на сапоги, вереницей стоящие на полу, на махонькую кухоньку, которой никто никогда не пользуется, на компактные диски, разбросанные повсюду, на плакат с Бастером Китоном, висящий в ванной, забитой всевозможными превратившимися уже в ископаемые женскими принадлежностями: губная помада, шпильки, гребешки, резинки для волос, все, что в доисторические времена оставили после себя его многочисленные бывшие девушки, чтобы пометить территорию. Но больше всего меня ставит в неловкое положение, и именно из-за этого я вынужден не брать с собой Клаудию, это фотография Дж. М. Барри, Карло ее увеличил до огромных размеров, и это фото во всю стену висит над его кроватью. Меня от нее просто трясет. Я понимаю, что Питер Пан — его миф, и я сам тому живой свидетель, что всю жизнь он был его мифом, с самого детства, еще до того, как он посмотрел фильм, его воображение поразила иллюстрированная книжка «Питер Пан в Кенсингтонском саду», тетя Дженни подарила нам ее на Рождество (по правде говоря, тетя Дженни подарила эту книгу мне, и мне она тоже очень понравилась, но и то правда, что он на ней просто зациклился), я могу еще понять, что решение назвать свою фирму «Барри», перенеся свое поклонение маленькому плуту, летающему по ночам, на его создателя, сыграло не последнюю роль, так как все это дело неожиданно приобрело глубокий смысл — в особенности, в мире моды, капризном и пустом, — я ценю его логику, признательность, верность мифам своего детства, и все это я еще могу понять, но ту фотографию я просто не перевариваю: по ночам она мне спать не дает. На ней изображен Дж. М. Барри, ему в ту пору не было еще и пятидесяти лет, но уже тогда он выглядел до неприличия старым. Луг. Дж. М. Барри играет в Капитана Хука с одним из усыновленных им сироток — на самом деле он его просто сцапал, крепко, как крючками, схватилза предплечье когтистыми пальцамиотвратительно костлявой руки, а из-под страшенной шляпенции выглядывает его жестокое лицо, искаженное болезненной гримасой смеха. И что-то непохоже, что ребенку весело: он смотрит на него с несмелой полуулыбкой, что предшествует страху, потому что мальчишка, по всей видимости, догадывается о грозящей ему опасности, хотя потом ему придется успокоиться, испытать угрызения совести за то, что он так плохо о нем подумал, поскольку Барри, надо полагать, не причинит ему зла, но даже если он ему ничего плохого и не сделает, очевидно, что вместе их связало только зло, об этом свидетельствует выражение их лиц, навечно запечатленное фотографией. В самом деле жуткая картина: даже вспоминать о ней мне неприятно, я просто в толк не возьму, как Карло мог повесить ее над кроватью. Я могу задать ему этот вопрос лично: он приехал. Перед школой остановилось такси, вот и он, тут как тут, выходит из машины, — у Карло никогда не было своего автомобиля — и смотрит по сторонам, ищет меня. Он меня не видит, не смотрит в мою сторону. Ну вот, он заметил мою машину. Дилан тоже увидел его и стал вырываться, задыхаясь от ошейника, я его отпустил, и он стрелой полетел к нему. О! Сколько радости, сколько радости. Наконец, Карло посмотрел в мою сторону и заметил меня. Мне не нужно приглашать его жестом: тень от этих деревьев привлечет любого. Он уже идет ко мне, уточкой переваливаясь с боку на бок: у него плоскостопие, и улыбается, широкая белая рубашка навыпуск свободно падает ему на джинсы. Честно говоря, я немного смущен. Мне всегда было чуточку не по себе в его обществе. Мы обнимаемся. От него пахнет очень хорошими духами, морем, раковинами. Наверняка он намерен спорить, возражать. А мне бы лучше отключить мозги.

— Знаешь, о чем я подумал… Зачем ты повесил ту ужасную фотографию над кроватью?

— Фотографию Барри?

— Да.

— А что в ней ужасного?

— Да ладно тебе, она жуткая. Почему ты ее не снимешь?

— Уже снял.

— А-а. Когда?

— Может быть, год назад. Нет, меньше, в феврале. Когда Нина мне заявила: «Или я, или она».

— Вот как. Тогда женись на ней. Это самая здравомыслящая девушка из всех, что у тебя были. Как она?

— Мы расстались.

— Нет!

— Да.

— И когда?

— Да уже около месяца.

— Так ты снова повесишь ту фотографию над кроватью?

— Нет.

— Ну и слава богу.

— Послушай, у меня такая новость, такая потрясающая новость. Угадай, кто был на ужине со мной вчера вечером.

— Кто же?

— Угадай.

— Мужчина или женщина?

— Женщина. Давай, чего ты! Давай, только по-крупному.

— Я с ней знаком?

— Можно сказать, что да. Ты ее видел.

— …

— Ты видел ее при очень-очень уникальных обстоятельствах, скажем так.

— …

— Можно сказать, незабываемых.

— Послушай, у меня нет ни малейшего понятия. Кто это?

— Одна из тех двоих, что мы спасли в Роккамаре [48] .

— Да ты что! Твоя или моя?

— Моя.

— И кто же она такая?

— Она владеет выставочным залом здесь, в Милане. Погоди… Франча, что ли? Людовика, или нет, Федерика, да-да, точно, ее зовут Федерика Франча.

— Да как ты только ее узнал? А я вот не знаю, смогу ли узнать свою?

— Нет, я ее не узнал.

— Это она тебя узнала?

— Не угадал.

— Так как все произошло?

— В том-то и дело, что случилось все просто фантастически. Мы разговаривали о тебе и…

— Как это обо мне?

— Как видно, ты уже стал очень известной личностью, с тех пор как здесь пристроился. Они меня буквально забросали вопросами, я бы сказал, что высшее общество в этом городе следит за твоей персоной с огромным любопытством.

— Да что ты, на хрен, такое говоришь?

— Говорю, что они только о тебе и трепятся. Та владелица выставочного зала обо всем и догадалась, именно она связала наши фамилии, разумеется, раньше, чем всплыла наружу вся эта история с их спасением, и спросила меня: «А вы случайно не родственник некому Паладини, директору 4-го Канала, который, с тех пор как умерла его жена, весь день ждет у школы, когда его сын выйдет после уроков?» — я ей тогда и отвечаю, что мы братья, и тут уж я постарался внести ясность в искаженную информацию в отношении телевизионной сети и Клаудии, я думал, что все этим и кончится, но они под предлогом выразить восхищение тобой (искреннее, и я бы даже сказал романтическое, у женщин, а мужики, конечно, слегка им подыгрывали) стали засыпать меня вопросами о тебе, о Ларе, о Клаудии с таким каким-то нездоровым любопытством, что мне даже стало противно. Вот тогда, сам не знаю почему, вместо того, чтобы заявить им всем, что мне бы не хотелось говорить на некоторые темы (и, между прочим, некоторые подробности даже мне неизвестны, например, как называется эта школа, или кто по национальности няньки Клаудии), я и подумал: «а не пошли бы вы все на три веселых буквы, я вас сейчас всех и сражу наповал», и рассказал им, как все на самом деле произошло, рассказал настоящую, дикую историю о том, что случилось тем утром, потому что они действительно ничего не знали. Вот так, я им все и рассказал, понимаешь? Как мы рисковали жизнью, спасая тех двоих баб, пока их друзья смотрели с берега, как они тонут, что, в конце концов, никто нам даже спасибо не сказал, а когда мы вернулись домой, Лара уже умерла. Я все рассказал, чтобы шокировать их, потому что мне было противно, что ты вдруг стал предметом светского трепа. Но в один прекрасный момент, когда я рассказывал о том рыжеволосом болване, помнишь его, тот с веревкой в руках, который еще посоветовал нам оставить их тонуть, вижу, что та баба бледнеет, бледнеет прямо на глазах: лицо у нее стало белое-пребелое, как моцарелла, глаза закатились, и она хлоп под стол, резко падает без чувств. Тогда я ее и узнал, потому что видел я ее только тогда, когда ее вынесли на руках полумертвую. Это была она.

— Карло, когда ты научишься держать язык за зубами?

— А откуда мне было знать? А ей это послужит уроком, будет знать, как сидеть тихой мышкой, потому что я долго рассказывал, понятно тебе? Наверняка до нее уже дошло, что я рассказывал о ней и что я ее не узнал, почему она помалкивала? Там еще был и ее муженек, придурок, такой весь из себя, вроде ленивца, в то утро он, подумать только, играл в гольф в Пунта Ала [49] , ты бы посмотрел на него, он тоже сидел как в рот воды набрал, пока я рассказывал. Вот я и говорю, даже если его на пляже и не было, он должен был догадаться, что я рассказывал о его жене: разве часто, черт побери, случается, что твоя жена тонет в Роккамаре и ее спасает неизвестный, ведь это было только полтора месяца назад? Кто эта девушка?

— Она здесь выгуливает свою собаку.

— Ты с ней знаком?

— Да, нет.

— Так да или нет?

— Мы только здороваемся и все.

— Очень значительно.

— Вот именно.

— Сколько же ей лет? Двадцать шесть? Двадцать семь?

— Не знаю.

— Посмотри-ка, Дилан совсем задушится ошейником. Я отпущу его?

— Нет. Сейчас у него это пройдет.

— Он подружился с собакой той девицы?

— Они нюхают друг у друга под хвостом. Ты говорил, что владелица выставочного зала упала в обморок…

— Владелица выставочного зала упала в обморок, а когда пришла в себя, пустилась в слезы, бледная как смерть, и дрожа всем телом, стала передо мной извиняться и даже поругалась с муженьком-придурком, а он все корчил из себя обиженного, ты понял? Он на меня обиделся из-за моих, скажем так, колоритных выражений, в которых я рассказывал эту историю…

— Могу себе представить.

— Но она его быстренько приструнила и, ты бы видел, с какой ненавистью. Кстати, она оказалась не такая уж и страшненькая, как мне показалась, когда она была при смерти.

— А ты что?

— О, я наслаждался. Знаешь, эти две бабы, хоть и наглотались до фига воды, а кажется, догадались, что спасли их не друзья; очухавшись, они поинтересовались, куда делись герои, которые их спасли, но те сволочи их убедили, что это они их спасли вместе с пацанами-серфингистами. О, эта была фантастика…

— В чем была фантастика?

— Видеть, как земля у нее уходила из-под ног. Не каждый день мне приходится присутствовать при подобных сценах: дама из долбаного высшего света вдруг понимает, что ее лучшие друзья — просто грязные подонки, подлые лжецы, и что спасли их вовсе не они, а какой-то неизвестный, который, говоря о ней в присутствии ее знакомых, называет ее не больше не меньше, как «та шлюха».