Чтение онлайн

Сохатого они загнали в топкий торфяник к вечеру. Зверь вязнул в болотине и силился вырваться. Ноги его дрожали, мокрая шерсть была похожа на свалявшийся войлок. Лось бился со смертью отчаянно, испытывая ужас перед беспощадной бездной, засасывающей его. Людей он презирал, рыжую собаку, которая остервенело лаяла на него, он попросту не принимал в расчет...

В последний рывок лось вложил весь остаток сил - и выбросился на твердое место. В изнеможении рухнул он на колени, из ноздрей хлестнули темные струи крови.

Африкан, доселе равнодушно наблюдавший поединок животного с болотом, прислонил к дереву ружье, вытащил кинжал и вразвалку направился к лосю. Увидев приближающегося человека, зверь поднял морду, и в глазах у него загорелась злоба. Он поднялся, шатаясь, нагнул массивную голову и шагнул навстречу охотнику. Африкан в нерешительности остановился. Опытный зверобой знал, насколько опасен загнанный сохатый, а ружье осталось у дерева, около которого стоял сын. "Федька, - крикнул он, - стреляй лося! Стреляй, сукин сын!" Феофан поднял тяжелую кремневую пищаль, сыпанул на полку порох. Отец медленно отступал перед сохатым, силы которого, казалось, не убывали, а, наоборот, росли с каждой секундой. Феофан тщательно выцеливал зверя, надеясь поразить его с одного выстрела.

И вдруг в голову ему неожиданно пришла совершенно шальная мысль. Он переместил ствол правее, и когда мушка закрыла отцовскую шею, нажал спусковой крючок...

Дальше все было как во сне... Милка с топором в руках, горящие ненавистью глаза ее, поиски денег, которые сумел где-то припрятать отец, постыдное бегство из дому...

Отцеубийство не давало покоя, каждый день он ждал возмездия за совершенный грех. Наконец решил уйти в монастырь, дабы искупить вину перед господом. Но неистребимым осталось неутоленное желание овладеть девкой, бывшей невестой покойного родителя. И вот сейчас, когда архимандрит Варфоломей, памятуя о старательности ученика, отправил его приказчиком в одно из богатых усолий, он, встретив Милку, увидел в этом волю рока...

От келаря он узнал, что Милка ныне мужняя жена и у нее есть хромой сын, а муж служит монастырю в дровенщиках и сейчас далеко, зовется Бориской... Да, должно быть, это тот самый Бориска, брат Корнея, который повез челобитную в Москву - недаром на груди у него была Милкина ладанка. Значит, жив остался, не сгинул, не попался в руки палачей.

Феофан жаждал мести. За что? Он и сам бы не смог на это ответить. Ему не терпелось мстить за свои неудачи в жизни, которые он приписывал кому угодно, только не себе. Сегодня, в эту лунную ночь, он свершит задуманное. Если Милка откажет и на этот раз, он опорочит ее, он сделает все, чтобы очернить ее имя.

...В доме было тихо. Сняв сапоги, Феофан на цыпочках прошел в сени и осторожно тронул дверь, ведущую в подклет. Скрип петель прозвучал как гром небесный. Феофан замер, готовый шмыгнуть обратно. Так простоял он в неподвижности, затаив дыхание, еще некоторое время.

Из чуланов доносился храп обитателей. Где-то в темноте возились и пищали крысы, и Феофан боязливо переступил босыми ногами - крыс и мышей он боялся с детства.

Мелкими шажками двинулся он в людскую, тихо ощупывая и считая про себя двери чуланов. Вот наконец пятая дверца. На минуту он остановился, сдерживая дыхание, затем проскользнул внутрь. Где же топчан, на котором спит Милка? Или, может статься, рядом с ней сын? А, была не была...

Пальцы коснулись грядки топчана, пробежали по чему-то ворсистому очевидно, это было одеяло - и вдруг зарылись в ворох волос.

– Кто? Кто тут?
– спросил Милкин голос, и Феофан прямо на этот голос сунул ладонь, зажал ей рот. Милка забилась - он даже не ожидал, что баба может быть такой сильной. Одной рукой он скинул одеяло, и пальцы сразу же ощутили горячее женское тело.

– Маманя!
– разрезал ночную тишину детский крик.
– Маманя, я боюсь! Где ты, маманя?

Этот крик словно удвоил Милкины силы. Одним рывком она освободилась от ладони, зажимавшей ей рот, а потом пружинистым толчком отбросила Феофана к двери. Тот не удержался на ногах и вывалился наружу.

Громко плакал Степушка. В соседних чуланах загремело, затопало. Феофан, ничего не соображая, ринулся в сторону, налетел впотьмах на стену аж искры из глаз посыпались. Вспыхнул свет, и он увидел, что находится далеко от входной двери и стоят перед ним бабы и мужики в исподнем и с любопытством его рассматривают.

– Вот... заблудился малость, - скривил губы чернец в дурацкой ухмылке, - не обвык еще.

Почему-то он был твердо уверен, что Милка не выйдет из своего чулана, и потому хотел спросить, где тут можно справить малую нужду, но перед ним появилась Милка, простоволосая, державшая на руках бьющегося в плаче мальчика. Подойдя вплотную к чернецу, она некоторое время в упор глядела в его бегающие водянистые глаза. И опять Феофан струсил, снова испугался он разъяренной бабы.

– Убирайся, кобель!
– проговорила Милка.
– Вон отсюда, падаль паршивая!

И Феофан побежал, проклиная собственную неосторожность, гадину Милку, дураков работников, высыпавших из чуланов. Кровь бросилась в лицо, стучала в висках, и казалось, что вот-вот она, клокочущая, как кипяток, брызнет из глаз...

Степушка заходился в плаче.

Жена кривого Аверки, дородная бабища, распоряжалась, точно воевода на поле боя:

– Милка, давай скоре ковшик, готовь чисту сорочку!

Принеся уголек из печи, она вздула его, бросила в ковшик, налила туда чистой воды, потом набрала ее полный рот и неожиданно спрыснула лицо мальчика. Степушка замолчал, а она, умывая его оставшейся водой, приговаривала:

– От встречного-поперечного, от лихого человека помилуй, господи, раба твоего Степана! От черного человека, от рыжего, завидливого, угодливого, от серого глаза, от карего глаза, от синего глаза, от черного глаза... Соломонида-бабушка, христоправушка, Христа мыла, правила, нам окатышки оставила!.. Запираю приговор тридевяти тремя замками, тридевяти тремя ключами... Слово мое крепко! Аминь...

Взяв у Милки чистую сорочку, изнанкой обтерла лицо Степушке, передала притихшего мальчонку матери.

– А ты чего встал как пень!
– Грозно глянула она на мужа.
– Собирайся тотчас да езжай в плавежну избу. Скажешь: новой приказчик к мужней бабе пристал. Уж я этих приказчиков знаю: не отступятся, покуда своего не добьются.

– Так-таки и знашь?
– съязвил Аверка.

– Поезжай, говорят!
– и жена треснула мужа могутным кулаком промеж лопаток.

На утро невыспавшийся и злой Феофан просматривал в братской келье кабальные записи, которые по одной передавал ему Дмитрий Сувотин. Старец сидел в своем кресле, ссутулившись, то и дело хватался за поясницу. За его спиной, хитро ухмыляясь, стоял дьячок Лазарка и делал отметки в толстой тетради. У окна пристроился и от нечего делать ловил мух слуга, конопатый парнюга с тупым взглядом бельмастых глаз.

За стеной простучала копытами, заржала лошадь.

– Принесла кого-то нелегкая, - заметил Лазарка.

Ступени крыльца заскрипели под тяжелыми шагами, обитая войлоком дверь с визгом распахнулась, и на пороге объявился Бориска, следом за ним - Нил. Сзади виднелось бледное лицо Милки.

– Который?
– спросил у нее Бориска.

Она молча показала на Феофана.

– А-а, старый знакомый, - проговорил Бориска и не торопясь приблизился к новому приказчику.

Феофан нагнул голову и, глядя исподлобья, угрожающе сказал: