Чтение онлайн

– Вижу я, далеко зашли, преподобные, дальше некуда. Пора и отдохнуть.

– За никонианина вступаешься, Корней!

– Я послан сюда отцом Никанором и несу перед ним ответ за ваше благочиние. Ступайте все спать, поздно уже...

Выпроводив старцев, Корней запер отца Сергия в келье и, оставив у дверей караул, пошел отдыхать...

Через неделю был готов ответ государю. Корней в сопровождении вооруженных мирян прошел в келью отца Сергия и вручил ему челобитную, подписанную всей монастырской братией и мирянами. В челобитной говорилось, что братия и мирские монастырские люди впредь обещают быть покорными и послушными государю, но просят не принуждать их к перемене предания и чина основателей монастыря Зосимы и Савватия, не присылать новых учителей, а лучше прислать на них свой меч царский и от сего мятежного жития переселить их в иное, безмятежное и вечное житие...

Дул холодный ветер с дождем. Отца Сергия вывели из кельи и повели под стражей к воротам, где ожидали его, трясясь от холода, разжалованные старцы Савватий Абрютин и Варсонофий и опухший от запойного пьянства князь Михаиле Львов, которых отец Сергий согласился взять с собой на Москву.

Корней побежал в дом, где в каморках содержались под караулом обезоруженные стрельцы. Подойдя ближе, он услышал разговор.

– А что, братцы, не учинить ли нам тем стрельцам свой указ? Побить их к бесовой матери - и дело с концом.

– Верно! А потом и Сергию, архимандриту, камень на шею да в воду.

– Хо-хо-хо! И концы в воду.

– Опасно, царю доложат - нам смерти не миновать.

– А мы и других, которые в лодье, на тот свет отправим. Скажем, морем, мол, разбило ихние суденышки, потонули царевы слуги.

– Эт-то можно...

– Значит, порешили! Пойду я гляну, нет ли кого...

Корней притаился за углом, видел: из дверей на крыльцо вышел служка Васька, зыркнул по сторонам глазами, успокоившись, потянулся и юркнул обратно. Корней - за ним. В полутьме разглядел, как Васька, согнувшись, отпирает замок, а трое караульных с обнаженными саблями напряженно ждут за его спиной.

– Самовольничаешь, Васька, - сказал Корней.

Служка вздрогнул, уронил отмычку, выпрямился. Те трое, завидев оружейного старца, замялись, вставили сабли в ножны.

– Да вот...
– сбиваясь, проговорил Васька, - видим, что уезжают гости, решили проводить стрельцов.

– Добро, - насмешливо молвил Корней, - да не убейте по дороге. Ты, Васька, за них в ответе. Коли что с ними стрясется, первому башку снесу...

У ворот Ваську кто-то потянул за рукав. Оглянулся - поп Леонтий.

– Не удалось, голубок?

– Не вышло. Корней помешал.

– Опять этот Корней. Ох, дождется он, миленький, доиграется!

– Встретится он мне на узкой дорожке...

– Дай бог, голубок, дай бог.

И поп Леонтий засеменил прочь от ворот, огибая лужи и бормоча под нос не то молитву, не то ругань.

4

Незадолго до рождества собор десяти архиереев низложил Никона, лишил его почестей и сана и отправил на жительство в белозерский Ферапонтов монастырь. Не стало у церкви Никона, но реформы его ни архиерейский собор, ни царь отменять не собирались. Было разослано по всем монастырям и приходам соборное решение, что реформа Никона не его личное дело, а дело великого государя и православной церкви. Добивался Никон для себя единой высшей власти и думал, что уж достиг небывалых вершин, как папа Римский. Но Алексею Михайловичу надоело забавляться игрой в двух великих государей на Руси - он хотел царствовать один.

Пригодилось царю учение бывшего собинного друга, возводящее в божественные каноны неограниченную власть великого государя, а сам Никон стал ни к чему, только мешал патриарх и был непереносим из-за своего строптивого нрава. Не сумел Никон обуздать царскую власть, не удалось ему и церковь поставить над государством, зато, пользуясь его догматами, подмял под себя церковь Алексей Михайлович. Один Соловецкий монастырь ершился, выворачивался из-под царской длани и торчал, как бельмо в глазу...

Алексей Михайлович угрюмо глядел сквозь стеклянные вагалицы на монастырский двор. Март на дворе, капель, навозные лужи; черные, как уголь, галки кувыркаются в небе, воробьи суетятся над конскими яблоками точь-в-точь люди: каждый норовит урвать побольше. Пойти бы прогуляться, подышать весенним воздухом в звенигородских рощах, забыться на время, да в часовне ожидает протопоп Андрей Постников, новый духовник. Раньше-то здесь, в Саввином монастыре, его духовником был архимандрит Никанор... Ах, да! Ведь он вызван в Москву, самозванный соловецкий настоятель. Чёртовы Соловки! Хлопот с ними не оберешься. Давно бы надо прижать поморскую обитель да заодно и поморов. Но разве хороший хозяин бьет на мясо дойную корову? А корова-то с норовом.

Не давалась в руки Зосимова обитель. Была она вроде дрожжей: бунтовала сама и будоражила Поморье. А уж народец там подобрался - не приведи господь! По своей воле архимандрита скинули, выставили за порог царского посланца с указом и уж совсем спятили, самовольно поставив над собой в архимандриты отца Никанора, а черный собор разогнали и созвали новый; решениям церковного архиерейского собора не подчиняются и емлют под свое крыло раскольников... Сил нет - до чего обнаглели.

Не-ет, не быть Никанору соловецким архимандритом. И Варфоломею тоже не быть, поелику перепачкался в дерьме по макушку. Надобна туда метла новая, чтоб чисто мела. А Никанора следует заставить покаяться. Небось крикуны соловецкие как узнают об этом, так Никанору от ворот поворот дадут. У них там за измену строго спрашивается.

И добить, добить нужно старообрядцев во что бы то ни стало, проклясть расколоучителей... Аввакум... Вот еще заноза. Но много заступников у протопопа среди бояр, а князья спят и видят не тишину, но смуту, для того и нужны им Аввакум да Никанор. Ничего, можно отвести душу на соратничках, всяких там лазарях да епифаниях. Петлю им на шею и... Нет, петлю не надо, довольно их было в Медный бунт - до сих пор удавленники мерещатся. Языки, языки надо резать, чтоб не смущали народ. А безъязыких сослать к черту на кулички, на Север дальний, куда Макар телят не гонял!.. "Ох, опять сердце! Крови много, надо лекаря звать, пущай кровь-то пустит. Тяжело..."

Хмурым пасмурным днем из Боровицких ворот Кремля, скрипя колесами, выехала в сопровождении стрелецкой сотни черная телега. Моросил дождь. Чавкала грязь под каблуками стрельцов, под копытами каурой лошадки, влекущей повозку, в которой, тесно прижавшись друг к другу, сидели поп Лазарь и соловецкий инок Епифаний - соратники пылкого Аввакума, не пожелавшие понести раскаяния перед государем и архиерейским собором.

Телега спустилась с Боровицкого холма и направилась через Москву-реку на Болото, где белел свежими досками сколоченный на скорую руку помост. Процессия обрастала народом, как снежный ком. То и дело раздавались грозные окрики стрельцов:

– Раздайсь! Не напирай!

Мужики и бабы, старики и старухи, посадские, черные люди, боярские дети и дворяне - кого только не было в толпе, провожавшей телегу с двумя узниками. Мелькали проворные шиши, охотились за кошельками. Особенно много было нищих, калек и убогих. Эти ухитрялись пролезть между стрельцами, цеплялись за края телеги, кричали:

– Благослови, отче!

Их гнали, били древками бердышей, но они лезли, как мухи. Казалось, собрались они со всех московских церквей и кладбищ. В толпе стоял гул голосов, раздавались восклицания, плач, хохот, ругань, причитания.