Чтение онлайн

Она сидит на полу и позволяет себе немного поплакать, потому что чувствует себя лишней в этом доме. Она чувствует, что не заслуживает внимания от незнакомцев и не хочет портить им праздник.

— Элинор, ты здесь? — в комнату врывается кусочек света и мальчик с круглыми очками. Он замечает девочку и наклоняется к ее закрытому руками лицу. — Эй, Булка, ты что, плачешь? Правда плачешь в Рождество? Совсем глупая?

Элинор шипит на него.

— Ну и глупая.

Он уходит, но совсем скоро снова возвращается, принеся с собой запах корицы. Огастус протягивает ей что-то мягкое и сдобное.

— Держи, Булка, и не плачь, поняла? — он вручает ей булку с корицей, и Элинор удивленно таращиться на него. — Мне потребовались мои крутые навыки шпиона, чтобы стащить ее для тебя из кухни бабули — это еще сложнее сырого теста, поэтому просто съешь ее и спускайся.

Он уходит, так что двечоке все-таки приходится присоединиться ко всем за столом.

Все говорят на французском, а она ни слова не понимает, только лишь мотает головой, когда тетя предлагает ей добавки каждые двадцать минут. Ей становится неуютно. Она снова вспоминает о родителях. Кто-то хватает ее ноги под столом и она испугано вздрагивает.

— Идем на кухню.

Она встает из-за стола, тихонько крадется к двери, не попадаясь на взгляды взрослых.

Дверь открывается, и детские руки затягивают ее на кухню.

— Больше не плачешь, Булка? — спрашивает Огастус, и Элинор с улыбкой кивает. — Ну, хорошо. Я пришел за сырым тестом. Уверен, что бабуля оставила немного на завтра.

Девочка хохочет, наблюдая за тем, как он тщательно проверяет каждую полочку комнаты. В конце концов, мальчик находит его холодильнике и с аппетитом съедает несколько кусочков.

— Ты всегда такая молчаливая и плаксивая? — интересуется тот, скрывая следы преступления.

— Ты тоже был бы таким, если бы попал в Америку, например, — отпирается девочка.

— Вот и нет. Я там живу и веду себя так же, как и во Франции. Тебе одиноко сейчас, да?

— Да, — она отвечает неуверенно.

— Обычно в Рождество одинокие только взрослые, поэтому нельзя, чтобы ты себя так чувствовала, — размышляет Огастус, рассматривая растерянную знакомую. Он берет ее за руку. — И сейчас одиноко?

Элинор смущается и краснеет. Огастус смеется, на его щеках появляются ямочки, и она тыкает в них пальцами. Тогда они смеются оба, заливая кухню звонким детским смехом.

Внезапно он тянет девочку во двор через черный вход. Мороз щекочет ее нос и щечки. Под ногами скрепит снег, она насквозь промокла. Лицо залепляют снежные хлопья. Элинор открывает рот и ловит снежинки языком. Ничего не выходит, и тогда Огастус кидает прямо ей в лицо снежок. Полрта забито снегом, поэтому Элинор бросает снежок в очки мальчику, он снимает их; они дурачатся, бегают, затем изнемогают и падают в снег. Элинор холодно, она вся промокла, но ей жутко весело. Дети смеются.

Ночь. Элинор и Огастус наказаны за то, что баловались на улице и едва не простудились. Они уперто стоят в углу, но совсем не чувствуют вину. В конце концов, дети устают и просто ложатся на пол рядом друг с другом.

— Знаешь, Булка, ты не такая, как другие девчонки, — произносит мальчик, глядя в потолок. — Жаль, что ты не знаешь французского — я бы уговорил родителей, чтобы ты осталась подольше.

— Я выучу его и вернусь наподольше, — обещает девочка.

— Правда? Обещаешь? — Огастус возбужденно вскакивает и облокачивается на локти, восхищенно глядя на уставшую Элинор.

— Да, обещаю, — она улыбается, встречается взором с мальчиком.

— Знаешь, Булка, если бы мне было хотя бы восемнадцать лет, я бы влюбился в тебя, — серьезным тоном заявляет он. — А ты бы влюбилась в меня?

— Ты что, дурак? Нет, конечно, — она немного смущается, но делает вид, что крайне возмущена.

— Врушка! — Огастус протестует, — я готов поспорить, что ты влюбишься в меня, когда мне будет восемнадцать лет.

— Ни за что!

— Еще как влюбишься! Я буду очень привлекательным, так что ты не сможешь устоять перед моим обаянием.

— Ты? — Элинор смеется, — быть такого не может!

— Вот увидишь, что так и будет. Не веришь мне?

— Неа. Если я узнаю, что это ты, то ни за что не влюблюсь, так и знай!

— Ну ты и глупая, Булка, — Огастус улыбается и ложится рядом с Элинор, тайком поглядывая на нее. — И милая.

Элинор делает вид, что спит, но сама едва сдерживается, чтобы не выдать улыбку.

Утро. Снова суета. Тетя просит Элинор собираться быстрее, потому что они проспали. Огастус помогает девочке сложить чемодан и провожает ее тоскливым взглядом до двери.

Они ждут, когда погрузят чемоданы в такси.

— Было весело провести с тобой Рождество, — прощается он, и Элинор становится невыносимо грустно. Она так быстро успела привязаться к этому мальчику, любящему сырое тесто.

— И мне, — отвечает она, в надежде на какое-нибудь чудо: пусть задержат рейсы или тетя увидит, как она сдружилась с Огастусом и позволит остаться с ним еще на несколько дней.

— Погоди, не уезжай, — просит мальчик, убегает и быстро возвращается с листиком бумаги и ручкой. — Пиши.

— Что? — удивленно интересуется Элинор.

— Свой адрес. Я найду тебя в восемнадцать лет, чтобы доказать, что ты влюбишься в меня.

Элинор ворчит «дурак» себе под нос, но все-таки аккуратно выводит каждую букву и цифру, затем протягивает листок мальчику. Он берет его бережно, словно ценный документ, на прощание улыбается и машет рукой.

Элинор запомнила эти беспорядочно спутанные волосы, забавные веснушки, большие очки и милые ямочки на щеках тогда еще мальчика, который махал ей с порога французского дома в декабре 2011-го года.

Она думает, что однажды они обязательно встретятся. Она назовет его дураком и влюбится во что бы то ни стало.

За несколько мгновений в голове Элинор пронеслись десятки картин, запахов, звуков и лиц, отдавши в сердце необычным чувством, смешанным с тоской и облегчением, словно она вспомнила какую-то болезненную, но очень важную частицу жизни после долгих лет амнезии.

Рука, держащая лист, дрогнула и ослабела; сама Элинор почувствовала упадок сил, разделившись на два мира. Она рисовала лицо Огастуса в голове, по памяти выверчивала каждый завиток его спутанных волос и мягкие милые точки на лице — веснушки, разбросанные по щекам и носу задорной стайкой; представляла оправу очков, за которыми скрывались его веселые детские глаза — она тщательно выводила портрет, сопоставляя его с лицом Августа, изменившимся так сильно, что девушка никогда бы не вспомнила о нем, не найдя эту судьбоносную записку.