Чтение онлайн

И наконец, звоню в Уоллед-Лейк, самому Хербу Уолджеру, – сообщить ему, что я выезжаю. Исследовательский отдел журнала уже собрал о нем массу сведений, я располагаю толстой пачкой газетных вырезок и фотографий, а также расшифровкой бесед с его живущими в Бивер-Фолсе родителями, его тренером в колледже Аллегейни, его хирургом и девушкой, управлявшей катером, к которому были прицеплены водные лыжи Херба, когда он покалечился, – это несчастье, как я узнал, изменило всю ее жизнь. По телефону Херб производит впечатление человека дружелюбного и вдумчивого, глотающего, как положено уроженцу Бивер-Фолса, гласные. У меня также есть фотографии Херба, сделанные «до и после», в его футбольные дни и сейчас, – смотришь на них, и кажется, что снимали двух разных людей. Тогда Херб походил на улыбчивый автотягач с прицепом, нацепивший пластмассовый шлем. Теперь он носит очки в черной роговой оправе, похудел, лишился половины волос и смахивает на переутомившегося страхового агента. Форварды нередко уходят в себя в большей, чем другие спортсмены, мере, особенно когда перестают играть, и Херб говорит мне, что решил поступить следующей осенью на юридический факультет и его жена Клэрис целиком и полностью «за». Говорит, почему бы человеку не получить все образование, какое только можно, учиться же никогда не поздно, я от всей души соглашаюсь с ним, отметив, впрочем, в голосе Херба нервную церемонность, причин которой не понимаю, – похоже, его что-то беспокоит, но он пока не хочет поднимать по этому поводу шум. Очень может быть, что Херб прослышал о каких-то неладах в команде. Но скорее всего его мучает то же, что и каждого, кто прикован к инвалидной коляске: после того как они поработают утром с гантелями, съедят плотный завтрак, посетят уборную, почитают газету, искупаются, на что еще остается им тратить день, кроме выпусков новостей, молчания и самокопания? Только развитое чувство добропорядочности и способно сделать такую жизнь сносной, без него у человека возникает искушение вышибить себе мозги.

– Слушай, мне правда будет приятно встретиться с тобой, Фрэнк.

Мы никогда не видели друг друга, да и по телефону разговаривали всего раз, однако мне кажется, что я уже хорошо его знаю.

– И мне с тобой, Херб.

– Ты же пока многого не знаешь, – говорит Херб. – Телевидение штука хорошая. Но его маловато.

– Ничего, мы с тобой сядем, Херб, и все обговорим.

– Ведь у нас будет на это время, верно? Точно будет.

– Я тоже так думаю. До завтра.

– Береги себя, Фрэнк. Счастливого пути и все такое.

– Спасибо, Херб.

– Мысли метрически, Фрэнк. Ха!

Херб положил трубку.

С тем, что осталось рассказать о моем прошлом, можно управиться в мгновение ока. В Мичигане я учился на гуманитарном факультете Колледжа литературы, науки и искусства (одновременно проходя вневойсковую подготовку офицеров резерва). Записался на все положенные курсы, включая латынь, проводил по паре часов в тамошней «Дейли», сочиняя короткие, напыщенные, сентиментальные рецензии на фильмы, а остальное время сидел, положив ноги на стол, в доме братства «Сигма Хи» и там в один свежий осенний день 1965-го познакомился с Экс, которую привел на празднование начала учебного года мой «брат» Ладди Нозар из Бентон-Харбора и которая показалась мне нескладной и чрезмерно серьезной – девушкой, с какой я встречаться и не подумал бы. Она выглядела очень спортивной, со слишком пышной, на мой вкус, грудью, а еще ей была свойственна манера стоять, скрестив руки, выставив одну ногу вперед и слегка отвернувшись, из чего ты делал вывод, что она, похоже, прикидывает, так ли уж ты ей интересен. В общем, она походила на девушку богатую, а я не любил богатых девушек из Мичигана, мне о них и думать-то не хотелось. Поэтому я ее больше и не видел – вплоть до той унылой автограф-сессии в Нью-Йорке, в 1969-м, вслед за которой мы поженились.

Вскоре после нашего знакомства – но не причине оного – я покинул колледж и поступил в морскую пехоту. Война была в самом разгаре, и такой шаг казался правильным – особенно при моей военной подготовке. Поступил не один, компанию мне составили Ладди Нозар и еще двое ребят. Мы пришли в старую почтовую контору на Мейн-стрит Анн-Арбора и, вопреки неловким протестам стоявших в очереди добровольцев, записались в новобранцы. Ладди Нозар отправился во Вьетнам и погиб под Контхиеном, сражаясь в составе Третьего полка морской пехоты. Другие двое отслужили свой срок и теперь держат рекламное агентство в Ороре, штат Иллинойс. Я же подцепил заболевание поджелудочной железы – поначалу врачи сочли его лимфогранулематозом, но потом выяснилось, что оно ничуть не опасно, – и, проведя два месяца в «Кэмп-Лежене», был демобилизован; я никого не убил, и меня никто, но тем не менее получил звание ветерана и соответственные льготы.

Мне был тогда двадцать один год, а рассказываю я о тех временах лишь потому, что как раз тогда на меня первые в жизни напала дремотность, хотя чувства той поры такими уж приятными не были, я бы назвал их, скорее, гнетущими, чем какими-либо еще. Я лежал на койке госпиталя ВМФ в Южной Каролине и не думал ни о чем, кроме смерти, и она на какое-то время заинтересовала меня. Я думал о ней, как другие думают о бейсбольной стратегии, выбирая одну, потом другую, – я видел себя мертвым, а после живым, а после опять мертвым, как будто тут возможны какие-то тонкие ходы и варианты. Затем я понял, что никакого выбора у меня нет, что все будет отнюдь не так, и затосковал, а следом впал в такую подавленность, что врачи принялись пичкать меня антидепрессантами, чтобы я вообще перестал думать об этом, – и я перестал. (Что-то в этом роде происходит со многими, кто заболевает молодым, и, вообще говоря, способно напрочь испортить человеку жизнь.)

Что до меня, случившееся позволило мне вернуться в колледж, поскольку пропустил я всего один семестр, и к 1967-му я уже носился с мыслью, возникшей еще в «Сиротских соснах», после прочтения дневников, которые Джошуа Слокам вел, в одиночку огибая на яхте земной шар, – с мыслью написать роман. Героем его должен был стать мечтательный молодой южанин, который поступает в морскую пехоту, но комиссуется из нее по причине загадочной болезни, отправляется в Новый Орлеан, увязает там в мире секса, наркотиков, а, по слухам, еще и контрабанды оружия, тщетно пытаясь примирить свое головокружительное настоящее с покаянными напоминаниями сознания о том, что он не погиб вместе со своими товарищами по морской пехоте, – кульминацией романа становится бурное свидание с женой методистского священника, которая отдается ему в заброшенных бараках, где когда-то жили рабы, впрочем, потом и в других местах тоже, отчего жизнь моего героя разбивается вдребезги, и он уходит на нефтяные промыслы Техаса, и след его теряется там навсегда. Построено все было как череда коротких ретроспективных сцен.

Роман получил название «Крылья ночи» – от сентиментального морского пейзажа, что висел над моим любимым креслом в гостиной «Сигма Хи» (я, впрочем, честно привел цитату из Марвелла). В середине последнего курса я завернул рукопись в бумагу и послал ее нью-йоркскому издателю, который спустя полгода написал в ответ, что роман «выглядит многообещающе», и поинтересовался, нельзя ли ему посмотреть «другие вещи». Рукопись мне выслали обратно, но она затерялась на почте, и больше я ее не видел, а копии у меня, естественно, не было. Впрочем, первые строки я помню так ясно, точно сочинил их сегодня утром. В них описывалась ночь, когда был зачат рассказчик. «Год был 1944-й, стоял апрель. В Мемфисе цвел кизил. Японцы еще не сдались, война затягивалась. Его отец вернулся домой с работы усталым и выпил, не помышляя о людях в белых халатах и с кодовыми именами, придумывавших в ту самую минуту атомную бомбу…»

Завершив учебу, я купил автомобиль и покатил прямиком в Манхэттен-Бич, Калифорния, снял там комнату и четыре недели бродил по песку, разглядывая женщин и старые нефтяные вышки, однако ничего, о чем стоило бы написать, – а я решил, что этим теперь и займусь, – не увидел. К тому времени я уже получил от ВМФ пособие по инвалидности. Предполагалось, вообще-то говоря, что я потрачу его на учебу, однако мне удалось обналичить чек с помощью знакомой, работавшей в финансовом отделе Лос-Анджелесского городского колледжа, – она прислала мне денежный перевод в мексиканскую деревню Сан-Мигель-Теуантепек, куда я перебрался, чтобы писать, как положено настоящему писателю, рассказы.

Там я за шесть месяцев торопливо накропал двенадцать рассказов – один из них был сжатым пересказом «Крыльев ночи». Посылать в журналы я ничего не стал, а отправил все разом издателю, с которым имел дело год назад, и тот написал мне через четыре недели, что его компания готова опубликовать книгу – при условии, что в ней многое будет изменено. Я был только счастлив сделать это и вскоре отослал ему окончательный текст. Он посоветовал мне продолжать писать, и я продолжил, без большого, впрочем, энтузиазма. По правде сказать, я уже написал все, что собирался, и в этом не было ничего дурного. Если бы побольше писателей осознавало то же самое на собственный счет, мир был бы избавлен от кучи плохих книг, а множество людей – мужчин и женщин – смогли бы жить и счастливее, и плодотворнее.

Все остальное представляет интерес еще даже и меньший. Издательство официально приняло мою книгу, «Синяя осень», к публикации, пока я ехал из Сан-Мигель-Теуантепека обратно в США. (Я получил от него телеграфом чек на 700 долларов.) В тот вечер я остановился в городе Грантс, Нью-Мексико, чтобы посмотреть на освещенном прожекторами стадионе матч Малой лиги и одиноко выпить на трибуне бутылку вина «Колд Дак» – за себя и свою удачу. Едва ли не на следующий день кинопродюсер пожелал купить, и за приличные деньги, мою книгу, поэтому до Нью-Йорка – рекомендованного моим редактором как город, в котором можно жить, – я добрался уже состоятельным, по тем (во всяком случае, временам) человеком. Шел 1968-й.

Я мигом снял квартиру – анфиладу нескольких тесных комнаток – на Перри-стрит в Гринвич-Виллидж и повел писательскую жизнь, которая мне действительно нравилась. Книга увидела свет весной; я выступил с чтениями в маленьких колледжах города, дал интервью нескольким радиостанциям, познакомился со множеством девушек и обзавелся литературным агентом, от которого и поныне получаю поздравления с Рождеством. В «Ньюсуике» появилась моя фотография, ложился я почти каждую ночь поздно, поскольку пил-гулял с то и дело заводившимися у меня новыми приятелями, писал очень мало (хоть и подолгу сидел за рабочим столом), встретился с Экс во время автограф-сессии на Спринг-стрит, получил от моего издателя аванс за роман, идея которого, как я его уверил, у меня созрела, однако проделывал все это без живого интереса и не имел ни малейшего представления, о чем я мог бы написать.