Чтение онлайн

— Но есть же исключения! Есть дети, у которых вообще все складывается против правил: родился с серебряной ложкой во рту, а жизнь идет прахом!

— Разумеется, есть… А когда мы встретились с Яном-малышом снова, лет через шесть, что тогда произошло, помнишь? Тогда ему выпали совсем плохие карты.

— Плохие, говоришь? Ты сам знаешь Вибекке Скарнес со студенческих лет. Что, она была плохой картой?

— Она — нет, а муженек ее — точно. У него всегда был забот полон рот, так что он никак не мог дать Яну-малышу уверенности и домашнего покоя, в которых он так нуждался.

— Да. Но вы же с ним были товарищами, ты сам как-то сказал.

— Недолго. Вся дружба кончилась, как только он сошелся с Вибекке.

— Почему?

— Так уж вышло, — пожал Ханс плечами.

— Я вчера узнал от человека, мнение которого заслуживает доверия, что твой студенческий товарищ стоял во главе всей контрабанды спиртного на побережье.

— Ты же вроде говорил о Клаусе Либакке?…

— Либакк отвечал за распространение здесь, в Фёрде. А Скарнес заправлял всем делом.

— Свейн?!

— Да. Именно он наладил контакты с немецкими поставщиками, он договаривался с судами, на которых провозили контрабанду через границу, потом товар перегружали на маленькие рыбацкие шхуны, а уж они развозили товар по всем фьордам, от Согнефеста до Сёльве. И это еще не все…

Ханс снова потянулся за бутылкой. Я кратко посвятил его в суть дела: подробности, связанные с убийством Ансгара Твейтена, связь с двойным убийством в Аньедалене, беседы, что состоялись у меня за последние дни с Метте Ольсен, Труде Твейтен и Терье Хаммерстеном.

Он наклонился ко мне:

— Хаммерстена я знаю. Жестокий, гад.

— У меня такое же впечатление.

— У него есть четырнадцатилетний сын, который то и дело попадает к нам в центр.

— А кто мать?

— Не знаю… Черт, вспомнил! Чтобы это выяснить, понадобилось несколько лет. Мать — уличная проститутка. Отец — Терье Хаммерстен. Парень переходил из одного детского центра в другой, а Хаммерстен этот — вообще сущая пытка. Когда я в прошлый понедельник приехал домой — отсюда, кстати, — он уже ждал меня у двери, ругаясь на чем свет стоит.

Я сидел и смотрел на него во все глаза.

— Так Терье Хаммерстен был у тебя в Бергене утром в прошлый понедельник?

— Да. А что? — Он вопросительно взглянул на меня.

— Но ведь… ты же только что подтвердил его алиби, черт тебя возьми!

— Алиби? Ты хочешь сказать… Ты думал, что убийца — Хаммерстен?

— А что, звучит неправдоподобно?

— Да нет. Но какое ему дело до Кари и Клауса?

— Ему есть дело до контрабанды спиртного. Мне рассказали, что в семьдесят третьем году он угрожал Свейну Скарнесу по телефону.

— Угрожал? А кто его послал?

— Может, поставщики в Германии. — Я развел руками. — Откуда я знаю? Тебе лучше сообщить о встрече с Хаммерстеном в понедельник в полицию, Ханс.

Он рассеянно посмотрел на меня:

— Еще один гвоздь в гроб для Яна Эгиля?

— Боюсь, что так. Черт!

— Варг, если бы ты только знал, как я виню себя! Если б знал, что меня гложет…

— Боже мой, Ханс! Кто же мог знать, что все так обернется?

— Никто, конечно. — Он сделал большой глоток из своего стакана и помотал головой, как будто распределяя алкоголь по всем мозговым клеткам, которые жаждали опьянения. — От всего этого можно прийти в отчаяние. Мы надрывались, чтобы помочь этому парнишке. И чем все, на хрен, кончилось? Двойным убийством!

— Ну-ну. За это должен кто-то ответить…

Мы помолчали и снова наполнили стаканы. Мои клетки получили свою дозу — свет стал ярче, а комната изменилась — стала будто бы меньше и более вытянутой. Ханс пошел отлить. Когда он вернулся, я увидел, что его тоже пробрало — он слегка пошатывался. На этот раз он так рухнул на кровать, что она чуть не сломалась.

— Я расскажу тебе кое-что, чего ты еще не знаешь, Варг… — Он облокотился на колени, держа стакан обеими руками. Потом он поставил его, театрально хлопнул в ладоши и развел руки в стороны, объявив: — The Story of my Life, рассказанная by The One and Only Hans Haavik Pedersen… [15]

— Педерсен?

— А ты не знал? Это фамилия моей матери — Ховик. Я взял ее, когда мне исполнилось шестнадцать. А вот отца мне благодарить было не за что. Совершенно!

— Ты не должен мне…

— Нет! Я хочу! Сейчас ты услышишь… Мой отец, Карл Оскар Педерсен, был беззаветным алкоголиком. Я его практически не помню. Он умер, когда мне было четыре года. Мои воспоминания о нем — это его ужасные крики и сдавленные рыдания матери — он кричал на нее, когда возвращался домой после пьянки. Кричал и бил. Я был слишком мал и не помню, бил ли он меня. А вот ей здорово доставалось — изо дня в день. Так что моя мать была больше похожа на труп, бездыханное тело, которое надо было приводить в порядок с помощью огромных доз медикаментов. Ее регулярно клали в больницу, так что заниматься ребенком она никак не могла. Плохие у нас законы. Невозможно плохие. Такие плохие законы, которые только и годились для Норвегии в первые годы после Второй мировой, когда до более менее благополучного государства было еще далеко. — Он поднял стакан и отхлебнул.

— А как умер твой отец?

— Пьяная драка. Ему было сорок девять — намного больше, чем матери. И это тоже было проблемой. Он так ревновал, сказала она мне потом в один из тех редких дней, когда мне удалось заставить ее поговорить о тех временах. Сама она умерла после всех этих мучений в тридцать восемь лет, в пятьдесят четвертом. Мне было пятнадцать, и я тогда поклялся себе, что со мной, когда я вырасту, такого не случится — ни нищеты, ни пьянства… — Он скосил глаза на стакан в своей руке. — Ни жестокости по отношению к людям, с которыми я решу разделить свою жизнь.

— Да, я никогда об этом не слышал… А у тебя есть семья?

— Семья! — Ханс горько улыбнулся. — Нет, этого мне удалось избежать. Да и с Вибекке ничего не вышло, так что… У нее был сначала Йенс, а потом другой. В мою сторону она никогда и не смотрела, Варг. Поверь. Я был для нее деталью интерьера.

— Ну и дела… Ты сам из простой семьи, но ведь ты не сдался, стал человеком. Ты, между прочим, выбрал не самое легкое занятие в жизни — помогать детям в ситуации, похожей на твою. Это означает, что надежда должна быть у всех. И у Яна Эгиля тоже. А кто помог тебе, когда твоя мать умерла?

— У меня же были родственники — в том числе и со стороны матери. После того как она умерла, я жил у дяди с тетей, пока не окончил школу, не поступил в университет, тогда я стал снимать комнату. Потом-то я справлялся со своими проблемами самостоятельно: стипендия, работа по вечерам — выкручивался…

— Об этом я и говорю. Ты стал человеком.

— Стать-то стал. Но только несправедливо все это. — Ханс взял бутылку, долил себе доверху, предложил мне, но на этот раз я справился с собой и отказался. Да и ему, пожалуй, пора было завязывать: у него довольно заметно «поплыл» взгляд. — Я скажу тебе по-честному, Варг. Когда я вернусь в Берген… я уволюсь. — Он неопределенно взмахнул руками. — Подам заявление об уходе.