Чтение онлайн

Пройдет всего тридцать лет, а она будет писать о них так, как пишут об исчезнувшей цивилизации. Потому что однажды Валерия почувствует себя обязанной записать эту историю. Она это понимает и, поскольку другого выхода у нее нет, принимает.

Есть кое-что, чего она не будет знать и, возможно, не узнает никогда: причину, по которой она почувствует эту необходимость. Более того, она не поймет толком, что это за история. Сначала она отнесется к ней как к тренировке памяти. Она поверит, что придумывает сказку для самой себя, и с неизбежностью соединит в ней все, что есть вымышленного и искусственного в реальности, с вымыслом и всем тем, что есть в нем настоящего и реального. Искреннюю сказку, если угодно. Самый что ни на есть правдивый вымысел о трех или четырех абсолютно реальных днях ее жизни. Сказку, верную истине, которая в то же время заставит ее взглянуть в лицо реальности — если таковая вообще существует.

Она также знает, что к тому времени она будет жить в другом месте, будет ходить по улицам другого города, в других пределах и другими путями. Она уверена, что будет жить на Манхэттене и что именно там, снежным утром в Верхнем Вест-Сайде, в очаровательной нью-йоркской квартирке с видом на Гудзон, она решится рассказать историю, о которой повествует эта книга.

Поскольку Висента де Пауль всегда поручала себя Богу, мы можем заключить, что она была женщиной доверчивой и потому уязвимой. Она верила в Бога, хотя сама уже не очень хорошо понимала, в какого Бога и каким она себе его представляет.

— Время меняет все, даже способы верить в Бога.

Висента де Пауль заперлась в своей комнате, в конце коридора на втором этаже, и завесила зеркала кусками коричневого бархата. Эти три слишком старинных зеркала были уже не зеркалами, а тремя квадратными кусками стекла в пышной и безвкусной резьбе металлических рам. Ей подарила их Жанетт Райдер [5] , миссис Райдер. Очень давно, когда ей, Висенте де Пауль, исполнилось пятнадцать, а миссис Райдер оставалось всего два года до смерти (и она, миссис Райдер, кстати, об этом знала). Теперь на зеркалах почти не осталось амальгамы, и реальность, которая в них отражалась, была странной и расплывчатой.

Висента де Пауль считала, что человека формируют в том числе вещи, которые его окружают, и что всегда есть какая-то причина, по которой эти вещи оказываются в его жизни.

«Не люди владеют вещами, а наоборот», — сказал ей однажды отец. Насамомделеонсказалэтопо-английски: «People do not possess things, but the other way around».

Поэтому Висента де Пауль хранила зеркала. Как хранила она следующие вещи: Святую Библию (версия короля Якова, изданная в Нашвилле, Теннесси, подарок преподобного сэра Моута из Чаттануги, Теннесси). Старые платья и шляпки, невозможные теперь, потому что кому же придет в голову надеть шелковое платье и шляпку с вуалью в это вульгарное время тотальной безвкусицы, время солдаток и варварства? Очаровательную книжицу в кожаном переплете, «Прощание Виктора Гюго с Францией в 1852 году» Аурелии Кастильо де Гонсалес, издание «Литературной пропаганды», Гавана, 1885 год, подписанное поэтессой. Кубинскую марку, выпущенную в 1957 году в честь миссис Райдер. Два куска пленки, отснятой доктором О'Рифи во время двух из его путешествий. На одном он был снят на фоне Кельнского собора, на другом — в лесу, среди дубов, ясеней и кленов вместе с каким-то бородатым мужчиной, и только Висента де Пауль знала, что это — Кнут Гамсун. Флажок и нашивку Армии спасения с пятиконечной короной, пятью звездами и девизом «Кровь и огонь» И самое главное, самое драгоценное из ее сокровищ: билет на поезд Флоридской прибрежной железной дороги, аккуратно хранимый в белом конверте с черной каемкой и логотипом Союза милосердия.

Правда, были у нее и другие вещи. Хранимые в тайне и лучше спрятанные. Вещи, отобранные у моря. За годы отливов и приливов Висента де Пауль собрала еще одну коллекцию, которую составляли не «вещи», а «диковины» Например, раковина из чистого перламутра, такая прекрасная и затейливая, переливающаяся столькими цветами, что она походила на творение Лалика. Курительная трубка из сепиолита. Военный берет с кубинским флагом и отверстием, оставленным, как она предполагала, пулей. Несколько гильз. Пустой корпус от ручной гранаты. Бутылка лимонада «Айрон Бир». И то, что она считала самым ценным из найденных предметов: человеческая челюсть, замшелая и беззубая, вернее, с одним зубом, почерневшим за годы, проведенные в море, которым иной счет, чем годам на суше.

Все эти предметы, а особенно зеркала, Висента де Пауль ежедневно протирала тряпочкой. Они должны были уйти с ней в могилу.

Зеркала она к тому же в непогоду закрывала кусками темного бархата, купленными на улице Муралья. При этом она не была суеверна. Единственный раз она не сделала этого во время той не слишком сильной, неожиданной бури в сентябре 1941 года. И произошло то, что произошло с Эстебаном. Поэтому больше никогда она не позволяла себе пренебречь ни одним ритуалом. Ни этим, ни каким-либо другим, пусть даже они могли показаться кому-то бесполезными или сатанинскими.

Никто не знал об этой детали, если можно позволить себе использовать слово «деталь» для такого страшного события. Никто не знал о ее оплошности и ее вине. Никто не знал, что в то сентябрьское утро, тридцать шесть лет назад, когда началась гроза, она, как каждый год, переплетала и обертывала подарочной бумагой учетные книги доктора О’Рифи, и пожала плечами, подумав, что, в конце концов, закрывать зеркала — это всего лишь предрассудок, суеверие, которыми люди пытаются облагородить свою жизнь, найти для нее объяснение, и что не нужно быть рабами суеверий и предрассудков. Четыре часа спустя Эстебан исчез. Потом, чудесным образом, лодка оказалась на своем месте, в сарайке. С тех пор Висента де Пауль чувствовала себя убийцей.

— Каждое действие, даже самое незначительное, имеет последствия, — заявляла она в темноту дома. — Тысячи мельчайших оплошностей образуют трагедию.

Произнося это, по странному стечению мыслей, Висента де Пауль вдруг осознала, что находится в абсолютной темноте. Она замерла, растерявшись, как будто бы ей нужен был приказ, чтобы зажечь лампу, лечь в кровать или сесть в кресло и терпеливо ждать, пока взойдет солнце, если, конечно, Господь захочет, чтобы оно взошло.

Судя по тому, что было видно и слышно, Господь этого пока не хотел.

Она решила постараться забыть о том, что произошло с Эстебаном, и выбрала кресло. Это был единственный способ забыть, она это знала. Она села, испуганно и смиренно. Положила правую ногу на левую и погладила опухшую щиколотку.

Темнота наполняла его приятным ощущением уверенности. Возможно, он был единственным во всем доме, кто не жаловался, когда внезапное отключение электричества погружало всех в странное и томительное состояние приостановившейся жизни: одно из самых очевидных проявлений отчаяния. И это при том, что Мино считал, что страдает от этого больше всех. И если кто-то пожелал бы в этом усомниться, ему следовало бы заглянуть в комнату Мино, где стоял патефон Ленко 1940 года, проигрыватель Перпетуум-Эбнер 1950 года и даже музыкальный автомат, который хоть и не работал, но все еще из приличия мигал несколькими неоновыми лампочками. А главное — там была коллекция из четырехсот шестидесяти семи долгоиграющих пластинок и еще триста двадцать синглов. Единственное, что в свое время спасло Мино после краха «Иллинойса».

Даже когда он прожигал жизнь, был бонвиваном, кутилой, неисправимым гулякой, способным выпить за один присест упаковку пива или бутылку рома и не потерять головы и достоинства, которого женщины интересовали только как источник наслаждения, а мужчины разве что как возможный источник денег, он умел быть аккуратным со своими пластинками и своей музыкой. Многие годы музыка, в особенности блюз и джаз, была главным в его жизни. И все же теперь темнота, в большей степени, чем день, чем свет, обладала способностью приносить Мино ощущение покоя.

С детства он был ночной птицей. «Быстро бежит время», — как говорилось в одной детской песенке. Но Мино, по счастью и навсегда, обрел душевный покой. Чего еще можно было просить? Он был безгранично благодарен судьбе. Сколько людей не знают, что означают эти пять букв: покой. К тому же он знал, что со светом или без него он не уснет всю ночь. Потому что, помимо всего прочего, он не нуждался в отдыхе и не любил спать. Не только теперь, когда он постарел и его организму достаточно было трех часов сна, так было всегда, всю жизнь. Трех-четырех часов сна ему хватало, чтобы продолжать жить и грезить, если, конечно, эти два глагола не обозначают одно и то же действие.