Чтение онлайн

Тамады у нас не было. Слава богу. И конкурсов с подметанием риса и пилением дров тоже не было. Потому что, если бы мне предложили еще и на собственной свадьбе подзаняться домашним хозяйством, я бы не выдержала.

Поэтому брат Митька очень корректно предлагал высказаться желающим. Желающие нежно поругивали нас за скоропалительное решение, принятое буквально без обдумывания последствий. Наибольший энтузиазм, естественно, вызвал тост, начинающийся словами: «Дорогие мама и папа!..»

Вот всех предупреждала, что «Горько!» — кричать не надо. Потому что изображать пиявку и присасываться к Хованову я все равно не буду, он, под напором общественности, будет пытаться меня поцеловать, в общем, все обидятся. И что бы вы думали? Кто был тот подлец, который первым крикнул это слово вслух? Правильно, мой папа. Родного отца так просто не убьешь, поэтому пришлось-таки приложиться друг к другу, правда, надо отдать должное Хованову, целомудренно и по-дружески. По-настоящему мы в другое время и в другом месте целуемся. И не по заказу. И не под любопытными взглядами большого скопления народу.

Кстати, мне интересно: на свадьбах одной мне противно смотреть на несчастных брачующихся в момент их затяжных поцелуев или нет? Вот как ни крути, все равно в этот момент гости выступают в роли вуайеристов. Нет? А зачем же они тогда все время кричат: «Горько!»?

Сонька, ради которой, по большей части, и затевалось мероприятие, отрывалась по полной. То есть пускала пузыри, танцевала и вообще радовалась жизни. Нашла в кафе стрельчатое окно, в котором изображала Рапунцель, окончательно войдя в образ. По потолку были живописно разбросаны белые и золотые шарики с привязанным к ним серпантином. Оказывается, если можно ходить, периодически за них дергая, как будто ты мелко хулиганишь, жизнь становится интересней.

И в танцах мы, конечно, принимали участие. Все. И даже брат Митька танцевал со своей женой, которой через месяц рожать. Вспоминая себя, я ее очень хорошо понимаю. Беременность — не болезнь, а она цветущая молодая женщина, почему бы и не сплясать, в конце концов.

Тосты тоже говорили. Кто хотел, тот и говорил. Слава богу, не было ни одного человека, которому бы совали микрофон в нос насильно. Поэтому и слова все были такие, человеческие… Например, друг Тима, взяв микрофон в руки, тут же стал пытаться сменить тему мероприятия и уже начал было экскурсию, но был прерван другими гостями, которые поняли, что слов: «А теперь выпьем…» — можно в ближайшие два часа не дождаться.

Время приближалось к четырем, а народ расходиться не собирался. Честно говоря, к этому времени я уже была готова удалиться и прилечь. Потому как спато мало, а встато рано. И еще каблуки. Да, я на них, конечно, держусь, но не испытываю при этом оргазма. И как девушки могут (и я могла) носиться на них целыми днями — поражаюсь.

Направив народ к кофе-чаю-выходу, я дала команду паковать то, что осталось. А далее начались мои вояжи из кафе к машине, потому что нужно было запихнуть в багажник не только сэкономленный продукт, но также цветы, технику, колонки и тому подобное далее. К счастью, у меня хватило ума, несмотря на экстрим выхода из дома, захватить с собой ботинки, которые я надела со стоном облегчения. И бегала туда-сюда уже вполне бодро. Друг Юра во время мероприятия сделал из салфеток жениха и невесту (а салфетки были самые подходящие — белые и синие) и привязал их за шею к шарикам. Эти два шарика так и болтались все время у нас над столом. Когда я загрузила автомобиль предметами, то перед тем, как загружать автомобиль личностями, мы честно загадили канал Грибоедова букетом, а шарики выпустили в голубую высь. Мой шарик с невестой тут же улетел, а Ховановский с женихом виртуозно обмотался вокруг проводов.

После чего мы благополучно распрощались с гостями, загрузились в машину и отбыли по направлению к дому. Там я смогла только переодеться в штаны и футболку, разгрести оставленный с утра бардак, поставить цветы в вазы. Папа с Сонькой отправились гулять в парк, поскольку погода продолжала радовать солнышком, а меня просто срубило на пару часов.

Мне очень повезло. Я замужем за своим настоящим другом, которого люблю. И собираюсь прожить с ним всю оставшуюся жизнь. (Слава, слышишь, это я так тебя пугаю.)

И вообще, муж у меня — натура очень романтическая. Очень-очень.

Мало того, он еще и спортивен до невозможности. Нет, в его жизни нет и никогда, наверное, не будет залов, упражнений и тренажеров, зато вот активный отдых — в полной мере. Ролики, байдарки, велосипед, лыжи, просто пробежаться по городу с фотоаппаратом как олень — это их хлебом не корми.

Слава Создателю, ребеночек подрос, поэтому ко мне любимый мужчина с этими глупостями сильно не пристает, так, предлагает иногда, а я иногда и соглашаюсь.

А вот в незапамятные времена, когда мы только начали жить вместе, нападал он на меня с разными инициативами — мама не горюй.

Например, жить на два дома — на свой и мой — он начал в июне. Поэтому, когда он жил у меня, мы организовывали и планировали досуг вместе, а когда он жил у себя, то радовал меня планами позже, при встрече.

Так вот — живет Слава у себя уже два дня и назначает мне свидание. В субботу. Вечером. На Невском проспекте. Ну, я что — у меня же период влюбленности, я молода и хороша собой, а на встречу с любимым нужно вообще явиться при полном параде.

Как я готовилась! Шею и остальные детали организма намыла, волосы длиннющие, ниже талии свисающие, на бигуди накрутила, платье длинное летнее нагладила, босоножки на двенадцатисантиметровом каблуке (да-да, это было время, когда я еще представить себе не могла, что каблуки будут вызывать у меня стойкое неприятие и раздражение) нацепила, боевую раскраску на морду лица навела. И даже на ногтях длиннющих какие-то цветуи нарисовала.

Духами надушилась — и на свидание. Встречает меня в метро Евгеньич — морда довольная-довольная. «Сейчас, — говорит, — гулять пойдем!» Ну так прекрасно, чего там, пойдем. И мы пошли. Я рядом с ним — фея феей, походка от бедра, красота моя освещает все вокруг.

Так и прошли пол-Невского, до угла с Большой Морской. Подводит меня Хованов к какому-то парадняку и велит заходить. «А нам высоко?», — спрашиваю я, наивная чукотская девушка. «А до самого верха!» — интригует кавалер.

Сколько там этажей — шесть вроде? Но таких этажей, по четыре с полтиной метра потолки. Вскарабкались наверх, а тут Слава, как лихой швейцар, дверь на чердак открывает: «Прошу!» — говорит. (Платье у меня, попрошу заметить, цвета слоновой кости, в пол почти.) И мы с ним по чердаку, прорывая мордами паутину и стараясь не вляпаться в самые глубокие озера голубиного и хрен знает еще чьего помета, продираемся к выходу на крышу.

«А сейчас, Галка, ты увидишь смотровую площадку!» — говорит Хованов и начинает подталкивать меня к хлипкой деревянной лесенке с отсутствующей ступенькой, ведущей к выходу на чердак. Потом обгоняет и первым выбирается на крышу. Ну, я полезла, вытирая подолом пыль со всего окружающего, любимый же, как тут отступить. Вылезла, выпрямилась, вытирая пот со лба, хорошо, шага не сделала. Итак — крыша. Ну, прогулочное наше место. Терренкур [5] , панимаишь! Стою это я на шпильках в двенадцать сантиметров, закрепленных на подъеме легкомысленным ремешком, а в две стороны от меня под крутым углом улетают вниз скаты ржавой крыши. А по краю той крыши никакого, даже самого условного заборчика — нету. И вниз, во двор-колодец, шесть высоченных питерских этажей можно, пролетая, осмотреть.

Сейчас я бы повертела пальцем у виска и полезла обратно, сняв обувь. Но тогда — лето, романтика, любовь, а любимый — вон он, бодрым горным козликом скочет к круглому строеньицу на крыше, эдакая башенка, на которую тоже нужно подниматься по железным ступеням, не вызывающим никакого чувства доверия, потому что кое-где цемент покрошился и ступени покачиваются.

Хрен ли нам, кабанам!

Расставив руки в стороны для равновесия, хотя это и была полная профанация, проваливаясь ежесекундно каблуками в крышу и слабо надеясь, что это хоть чуть-чуть отсрочит момент моего полета вниз, я потащилась за ним. Перед моим носом Ховановские кроссовки бодро пересчитали ступеньки. Мысль о том, чтобы снять обувь, приходила мне в голову, но, рассмотрев битые стекла на ржавчине, я ее отодвинула. Истечь кровью на крыше старинного питерского дома как-то не входило в мои планы.