Шрифт:
Л.Александренко
Среда обитания
Он сидел по пояс в воде, оборванный, бородатый, и хрипло бубнил:
– Пусти к огню, мужик, пусти!
Глаза у него были тоскливые, с сумасшедшинкой.
Еще секунду назад в тихой заводи, где я набирал воду, никого не было. Я отгонял ладонью мелкий осенний сор, качавшийся поверху. Вдруг что-то рухнуло в воду, и посередине неглубокой ходуном заходившей заводи явилось мне нечто - в драной штормовке, латанных на коленях джинсах и дурацкой летней кепочке с красным пластмассовым козырьком, натянутой ниже ушей. Одна нога этого существа была босая, зато на другой красовался болотный сапог ядовито-зеленого цвета. "Нечто" выжимало бороду, нетерпеливо лягало воду босой ногой и простуженно сопело, нагоняя на меня оторопь:
– Пусти, говорю, погреться. Пусти! Сыро ведь!
В подобной ситуации наши опытные предки бормотали "Чур меня! Чур!" и осеняли себя крестным знамением. Что делал я неизвестно. Потому что нашел себя уже у костра. Рядом незнакомец, блаженно ухая, наскакивал на огонь то одним, то другим боком - обсыхал. От его лохмотьев и даже от бороды шел пар. Над костром томился котелок с гречкой. Когда повесил - не вспомнить. В голове на разудалый мотив "Камаринской" отзванивало: "Тятя, тятя, наши сети притащили..." Да что же они такое притащили в конце концов?!
Мой влажный гость стащил свой единственный сапог и с огорчением помял его.
– Снашивается! Сюда бы авиационную резину...
– Скажите, - пролепетал я, - скажите! Вот там... в воде... вы как-то... откуда-то... вы что, упали?
Незнакомец даже подпрыгнул, по-птичьи взметнув руки.
– Я? Упал?! Да я, если знать хочешь... Сам ты упал! С печки бряк!
От костра потянуло аппетитным духом, и он внезапно успокоился, принюхиваясь.
– Хороша каша! Давно горячего не клевал.
Я навалил ему в миску каши. Он совсем подобрел и, запихивая в себя гречку ложку за ложкой, бормотал с набитым ртом.
– Надо же, "упал"! Ты возле берега хоть одно дерево увидь! В прошлый сезон туристы костер палили и бросили. На берегу все по эту сторону выгорело. "Упал"! Откуда падать-то? С берега? Так с него до воды носом можно дотянуться. Рад бы упасть. Рыбы нахватать врасплох. А то пуганая она.
Облизал ложку и вдруг насупился:
– Ты сам-то городской?
– Городской.
Он совсем помрачнел.
– А сюда зачем? Случайно, не меня отлавливать присланный?
Звон в голове становился все оглушительней.
– А зачем вас... э-э-э... отлавливать?
Незнакомца от негодования снова просто взметнуло над землей.
– То есть как - зачем? Ты совсем что ли? Для эксперимента!
("Тятя, тятя, наши сети..." Все! Сейчас бросится!)
– Может, еще каши?
– ласково спросил я, ногой незаметно подвигая к себе толщенную ветку, заготовленную для костра.
– Э! Э!
– отпрянул незнакомец.
– Ты жердь-то не хватай! Ложь, говорю ложь на место! Я, может, в Красную книгу уже занесенный... Да не псих я, не псих!
Теперь разозлился я:
– А что городите? Отлавливай вас, не отлавливай...
Он задумался.
– А может, и зря, что не за мной. Обносился я совсем. По камышам изодрался. Прошлая экспедиция, когда меня отловила, в город завезла. Изучать! Очень я им ценный оказался. На мне кто на докторов, кто на начальников разных очень даже охотно защищался. Только нельзя мне в городе. Тоскую. Пищу не принимаю. Умом думаю: есть надо, а нутро не берет. Они мне и рыбки красной из заказов, и икорку всех цветов, а я - ни-ни! Даже мотыля достали такого - рыбак свою снасть за него прозакладывает, а я нос ворочу. Чуть не помер. Ну и отпустили! Только окольцевали напоследок.
– Что-что?
Гость вздохнул.
– Окольцевали! А все озеро! Волочет к себе. Держит.
– Так вы рыбак, значит, - догадался я, - заядлый? "И чокнутый!", добавил я про себя.
– Ладно, ты меня накормил, обогрел... стосковался я по разговору. Хоть я - научная тайна, даже подписку давал, чтоб мое разглашение всемирного помрачения умов не вызвало. Этой, как ее, нездоровой сенсакции!
– Сенсации, - машинально поправил я.
– А ты не перечь!
– огрызнулся он.
– Молод еще! Не оперился! Ученые все, а как человека излечить - так их нет. "Вот создадим институт! Утвердим смету! Сделаем обследования-расследования!"
Он вдруг обхватил свою голову и стал ее раскачивать из стороны в сторону, словно хотел насовсем оторвать.
– Ох, наказание какое!
– выл он.
– Ох, фукция моя окаянная!
– Послушайте!
– не выдержал я.
– Вы же себе голову оборвете!
– Не помочь мне! Ох, не помочь!
– завывал тот.
– Фукцию я здесь исполняю, фукцию! Понял?! И некуда мне от нее укрыться.
– Это что же за функция у вас такая?
Гость, видно, почуял за вопросом снисходительную усмешечку. Он бросил выть и раскачиваться и тихо сказал:
– Не суетись! Сейчас сигнал будет, сам поймешь.
И замер, полузакрыв глаза. Под берегом плеснула одинокая волна. Шуршала сухая осока. Озеро лежало серое, тяжелое. Пахло осенней прелью и дымом костра.
– Вот и сигнал, - не открывая глаз, прошептал мой гость.
И я вдруг ощутил гнетущее чувство странной неловкости, беспокойства. Явилось страстное желание куда-то бежать, что-то исправлять, отдавать всего себя чему-то без остатка! Я потряс головой, отгоняя этот дурман. Недаром говорят, что безумие может быть заразительным.
– Ты не тряси головой! Не тряси! Ты меня слушай. Теперь ты подготовленный. На меня эта напасть была. Тебя-то краем задело.
Он вздохнул.
– Ты вот меня то рыбаком крестил, то психом. А я, браток, охотничек был! Да какой! Талант этот во мне кипел. У меня размах был - ого! Мне слюнявчики ваши - лицензии эти, билеты членские - не по чину. Егеря вот такими слезьми рыдали, доказать против ничего не могли. Ух, озоровал я тогда!
Глаза рассказчика горели, он распалялся все больше. Стучал меня по колену. Подмигивал. Возбужденно сплевывал в костер.
– Озеро это я давно присмотрел. А все из-за утей. На каких таких харчах, но разносило их за лето с добрую индейку. Вот забрала меня гордость. Решил я, чтоб известность у меня в известных местах появилась. Чтоб, может, и с меня картины изображали. Как про этих трех охотников. В столовке, где я работал, висела такая. Они там еще на троих соображают, уже лежа.
– Перов эту картину в другом смысле написал!
– В каком смысле, не знаю, но раз есть они на картине, значит, охотники были знатные. Вот взял я на все лето отпуск - и сюда, на озеро. Стал утей прикармливать. Хожу берегом и корки им кидаю. Набивалось их, ртов, как народу в нашей столовке. Корок-то я насушил за зиму, пока там работал. Мешков с десять сюда приволок. Так и скормил им все за лето. Они тучей за мной. Хватают все, что брошу. А заметил, что утей равнодушных не осталось, я сюрприз и выдал. Замесил тесто, шариков накатал, а внутрь лекарств сонных напхал. Брал их потом с воды голыми руками. Лодки четыре на берег свез. Ощипал я их, разложил рядком. Сейчас, думаю, сфотографирую, чтоб увековечиться. Только запарился весь. Дай, думаю, купнусь. Нырнул. Удивился еще, до чего мне в воде ладно! Поплавал, понырял. Вроде не хватает чего, гложет. И тут как-то само вышло: нырнул я, в воде жучка какого-то прихватил и съел. Потом нырнул и червячка еще заглотнул. Там мошку перехватил, здесь - букашку. Братцы, думаю, да что же это? У меня на берегу провианта - для столовой на месяц, если умеючи! А я нечисть всякую грызу. Только остановиться уже не могу, все в тине рачков каких-то шелушу, корешки дергаю. Потом уж, когда меня наука отловила, профессор один долго мне про нишу объяснял.