Чтение онлайн

Бурно развивавшийся на европейском континенте процесс разрядки способствовал увеличению свободы внешнеполитического маневра западноевропейских стран. С начала 70-х годов к нему примкнул и Вашингтон, но разрядка в Европе вызвала в нем сильное раздражение и недоверие.

В американской столице боялись уменьшения напряженности в Европе, налаживания добрососедских отношений между ее западной и восточной частями, потому что разрядка угрожала навязанной Вашингтоном Западной Европе системе военного противостояния на континенте. Она могла поставить под вопрос в западноевропейских странах необходимость НАТО — главного оплота американского диктата в атлантических отношениях.

Советский Союз на XXIV съезде КПСС в 1971 году подтвердил свою линию на ослабление блокового противостояния. В Программе мира, выдвинутой съездом, говорилось: «Мы подтверждаем совместно выраженную странами — участницами оборонительного Варшавского Договора готовность к одновременному аннулированию этого договора и Североатлантического союза или — в качестве первого шага — к ликвидации их военных организаций».

Особенно пугало никсоновский Белый дом, что на Западе Европы к процессу разрядки активно примкнула ФРГ. Один за другим подписывались договоры, нормализовавшие ее отношения с восточными соседями. Страна, игравшая роль острия вашингтонской стратегии «холодной войны», становилась одним из главных участников политики разрядки в Западной Европе.

С самого начала 70-х годов Вашингтон пытался препятствовать европейской разрядке. Но открыто высказывать свое недовольство в условиях, когда США сами стали выходить на разрядку с СССР, было невозможно. Тогда Никсон пригласил в Белый дом «военных коней», как называл их канцлер ФРГ Вилли Брандт, — крупнейших политиков «холодной войны» — Дина Ачесона, Джона Макклоя, генерала Люсиуса Клея. Американский президент поведал им о своих опасениях. Слова президента упали на плодородную почву. Сразу же после встречи Ачесон и компания публично призвали Брандта, а заодно и его западноевропейских коллег прекратить, как выразился бывший госсекретарь, «сумасшедшие гонки в Москву». «Планы Брандта политически объединить Восток и Запад Европы стали навязчивым кошмаром Киссинджера, — писал известный американский журналист Сеймур Херш. — Он ненавидел «восточную политику» Брандта с самого начала». С подозрением относился Киссинджер и лично к Брандту и его ближайшему соратнику Эгону Бару, поскольку они осмелились идти своим путем.

Подозрительное и негативное отношение к европейской разрядке еще более усилилось при последующих администрациях, все более очевидно возвращавшихся на курс конфронтации с миром социализма. Помощник президента по национальной безопасности в администрации Картера Збигнев Бжезинский откровенно признавал в своих мемуарах, что его весьма беспокоило, что «восточная политика» Бонна стала приобретать свою собственную инерцию. Становилось очевидным то, что увеличивающийся интерес ФРГ к развитию отношений с Востоком привел к созданию такого взгляда на разрядку, который стал существенно отличаться от нашего». Еще более откровенно выразился сам Картер. «Некоторые европейские страны, — заявлял он, — вполне могут повернуть в сторону Советского Союза и бросить якорь на Востоке, что приведет к ослаблению союза НАТО».

Мощный толчок стремлению Вашингтона вновь прибрать к рукам становившихся все более самостоятельными западноевропейских союзников и конкурентов, а для этого — подорвать европейскую разрядку, дал провал «года Европы». Он был провозглашен 23 апреля 1973 года Киссинджером с большой помпой перед редакторами агентства новостей Ассошиэйтед Пресс. Предлагался грандиозный проект новой Атлантической хартии, которая должна была дать новый импульс американо-западноевропейским отношениям, сблизить партнеров по обе стороны океана, в том числе и в выработке политики в отношении Востока. Но грандиозный проект обернулся серией унижений для Вашингтона. Париж, Бонн, другие западноевропейские столицы отказались в 70-е годы подтвердить неравноправный характер отношений с Вашингтоном, установленный в 40-х годах. В результате дело кончилось тем, что американская инициатива путем дипломатических маневров западноевропейцев была посажена на мель. В довершение же ко всему на призыв провести встречу в верхах Никсону было вежливо предложено выступить перед министрами иностранных дел. Главы государств Западной Европы на такую встречу приезжать не собирались.

Наследники Никсона учли урок и с удвоенной энергией стали искать пути, как остановить дрейф Западной Европы в сторону большей самостоятельности. Именно опасения того, что Западная Европа в случае развития разрядочных тенденций в мировой политике пойдет независимым путем, будет в меньшей степени подчиняться американскому диктату, а исходить из своих собственных, часто расходящихся с американскими, интересов, подтолкнули Вашингтон к решению разместить в Западной Европе ракеты первого удара. Они были с самого начала задуманы как средство укрепления американского господства в НАТО и во всей системе американо-западноевропейских отношений. Ракеты призваны были служить нагнетанию враждебности между Востоком и Западом в Европе. Ведь без нее НАТО теряла свою эффективность в качестве главного рычага поддержания американского доминирования.

Долгое время эта — сугубо политическая — цель размещения ракет скрывалась. Выпячивались же иные цели и оправдания «необходимости» размещения ракет в Европе. Речь шла об «укреплении американских ядерных гарантий», об «ответе на советские ракеты» и т. д. Лишь после того, как «Першинги-2» и крылатые ракеты стали размещаться, тайные мотивы американских действий стали появляться на поверхности.

В начале 1984 года нью-йоркский Совет по международным отношениям, влиятельная внешнеполитическая организация правящего класса США, выпустил книгу «Ядерное оружие в Европе». Открывала ее статья одного из наиболее влиятельных американских политологов консервативного направления, заместителя помощника президента по национальной безопасности в 1975–1977 годах, начальника отдела разведки и исследований госдепартамента в 1973–1975 годах Уильяма Хайленда, недавно назначенного главным редактором журнала «Форин афферз», органа Совета по международным отношениям.

Свою статью Хайленд начал с весьма примечательной сентенции, которую стоит привести целиком. Американский политолог по сути дела признал, что среди причин проталкивания ракет в Западную Европу чуть ли не главной было стремление не допустить, чтобы она выскользнула из-под американской гегемонии. Хайленд писал: «Нынешний конфликт между Соединенными Штатами и Советским Союзом на деле происходит не по поводу числа американских ракет, которые намечено разместить в Европе. Даже советские ракеты, нацеленные на Западную Европу, не являются его коренной причиной. Это все — территория, на которой ведется схватка. Ключевым вопросом является борьба за будущее Европы: будет ли Западная Европа продолжать стремиться обеспечивать свою безопасность через зависимость от Соединенных Штатов, или она постепенно займет более независимую и самостоятельную позицию…» Вашингтон, признавал Хайленд, весьма враждебно относился к «естественной тенденции старых великих держав (Западной Европы. — Авт.) восстановить для себя определенную свободу действий, выйти из-под опеки США».

Но не только стремление законсервировать зависимость Западной Европы от Соединенных Штатов, заставить ее быть более послушной служанкой американской антисоветской стратегии было побудительным мотивом Вашингтона. Другим, не менее важным, было стремление нарастить стратегическую угрозу СССР.

Уже в первой половине 70-х годов, несмотря на зафиксированное в «Основах взаимоотношений между СССР и США» согласие Вашингтона строить свои отношения с Советским Союзом исходя из признания «безопасности сторон, основывающейся на принципах равенства», несмотря на заключение Договора ОСВ-1, ограничившего количественный рост стратегических систем наземного и морского базирования, Соединенные Штаты вновь взяли курс на подрыв стратегического паритета, военного равновесия в Европе. США попытались восстановить превосходство над СССР путем оснащения межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и баллистических ракет подводных лодок (БРПЛ) разделяющимися головными частями индивидуального наведения. Массированное наращивание стратегического потенциала США привело к тому, что к концу 70-х годов американские МБР и БРПЛ несли в 4 раза больше боеголовок, чем в 1970 году. Тяжелые бомбардировщики В-52 переоборудовались для 20 ударных ракет СРЭМ каждый (вместо двух старых ракет «Хаунд дог»), а 65 средних бомбардировщиков F-IIIA — для 6 таких ракет.

Оправдать этот огромный рост стратегического потенциала США призвана была «доктрина Шлесинджера», доктрина «избирательных, контрсиловых (т. е. уничтожающих военные объекты. — Авт.) ударов», «ограниченной ядерной войны». Эта доктрина делала упор на усиление давления на СССР угрозой уничтожения его важнейших военных объектов при сохранении достаточного резерва стратегических сил для «сдерживания» ответного удара угрозой удара по городским центрам.

Выдвижение этой доктрины оправдывалось в том числе и необходимостью укрепления «гарантий» США их союзникам, стратегического «объединения» США и Западной Европы. Министр обороны США Шлесинджер, чьим именем была названа эта доктрина, так формулировал эту цель: «Как известно, уже много лет существуют подозрения относительно стратегического отъединения США от Западной Европы. Это явилось частью проблемы, стоявшей перед генералом де Голлем. В той мере, в которой мы изменили свою доктрину нацеливания, мы вновь объединили наши стратегические силы с безопасностью Западной Европы… Изменения в нашей доктрине нацеливания с успехом рассеяли сомнения по поводу того, в какой степени стратегические силы США привязаны к обороне Западной Европы».

«Доктрина Шлесинджера» предусматривала использование стратегических сил США не только для ударов по более широкому, чем прежде, набору целей на территории СССР, но и их «ограниченное» использование против советских ядерных сил, предназначенных для отражения агрессии в Европе. В частности, министром обороны заявлялось, что «стратегические силы могут использоваться для нанесения ограниченных ударов. Например, БРПЛ являются малоуязвимым оружием удара по военно-воздушным базам стран Варшавского Договора…» Кроме того, что весьма существенно, новая американская доктрина выбора целей имела в виду и увеличение угрозы советским ракетам средней дальности СС-4 и СС-5, которые были и без того, по расчетам НАТО, «уязвимы для упреждающего удара дежурных средств НАТО» — «сил передового базирования» США, а также ядерных сил Франции и Великобритании. Как отмечалось в авторитетном докладе по ядерной стратегии, выпущенном американским Фондом Карнеги, «из-за того, что ракеты СС-4 и СС-5 были развернуты стационарно и не могли быть быстро запущены… НАТО считало их уязвимыми для первого удара американских истребителей-бомбардировщиков». «Доктрина Шлесинджера» предусматривала, в частности (и об этом открыто заявил сам министр обороны на сенатских слушаниях), нацеливание стратегических сил США на советские «ракеты промежуточной дальности», иначе говоря — на ракеты СС-4 и СС-5. Речь, по существу, шла об обретении США и НАТО способности к первому обезоруживающему ядерному удару по советским средствам средней дальности в Европе, то есть превосходства на уровне европейского ядерного баланса при общем резком увеличении стратегического потенциала США, Пентагон явно стремился подвести военно-техническую базу под доктрину «ограниченной войны» в Европе в надежде на то, что она не перерастет во всеобщую ядерную войну. Дело велось к тому, чтобы вырваться из сдерживающих рамок стратегического паритета, восстановить возможность использования ядерных сил для политического давления, шантажа.