Сшит колпак
Шрифт:
Кивала замолчал, увидев вошедших.
— Мы помешали? — спросил Борис.
— Я вспоминал.
— О чем?
— О времени, когда я ощущал мороз. Мог впитывать кожей тепло солнца. У меня было тело. Много тел. На Кальбе царила теснота. Я вспоминаю, но главное ускользает… «На мутном небе мгла носилась, луна, как бледное пятно, сквозь тучи мрачные желтела…» Теперь у нас не бывает мглы. И луны нет. А было целых две. Я их убрал, они мешали управлять океаном. Потом я отменил осень. Сгладил зиму. Ну а весна сама собой как-то… «Весенний ветер лезет вон из кожи, калиткой щелкает, кусты тревожит…»
Нус помолчал. Потом произнес с чувством:
Рассвет расколыхнет свечу, Зажжет и пустит в цель стрижа. Напоминанием влечу: Да будет так же жизнь свежа!Оказывается, один ваш поэт сказал, что такие стихи прочитать — горло прочистить, дыхание укрепить, обновить легкие. Они целебны.
Заря, как выстрел в темноту. Бабах! — тухнет на лету Пожар ружейного пыжа. Да будет так же жизнь свежа.В голосе Нуса звенела тоска. Он заборомотал:
— Язык. Язык. Язь и зык. Запах виногроз. Каждый третий день осьмицы начинается тревожным клекотом лапулек. Ах, лапульки! Где вы, мои лапульки? Ах несчастный я, несчастный…
— Борис, он сошел с ума.
— Сошел. Сошел. Вы правы. С ума. Сума. Сума моя пуста. Суматоха сферического совершенства. Смешные букашки. Ах, кутейники.
Бирис и Евгений молчали.
— «И все вокруг запело так, что козлик — и тот пошел скакать вокруг амбара», — вдруг сказал Нус очень внятно.
— Козлика нам не хватало! Женя, надо уходить. Пусть выговорится.
— Да, — сказал Нус. — Вы можете идти. И можете вернуться… Если захотите.
Два диска, те самые, гладкие, не тронутые временем, ожили, обрели глубину.
— Пройдите сквозь них, — сказал Нус, — и будете свободны.
— А как с Дмитрием? — спросил Евгений.
— «А там над травой, над речными узлами…»— Эй, погоди! Мы не можем уйти без него.
— «Весна развернула зеленое знамя…»— А Ю-Ынбу, Кваша, другие…
— «Чтоб волком трубя у бараньего трупа, — говорилось звучно, мощно, нараспев, — далекую течку ноздрями ощупать, иль в черном бочаге, где корни вокруг, обрызгать молоками щучью икру…»
— Ты слышишь? Нам нужны все!
— Идите, идите. Разве я кого- нибудь держу? — И он продолжал с нарастающей яростью: «И поезд от похоти воет и злится: хотится, хотится, хотится, хотится!»
Глава десятая. ПОЭТ И ХУДОЖНИК
Когда Дмитрий вернулся, Тэр по-прежнему сидела в качалке, и брат гладил ее руки. Из самого потаенного уголка Диминой души извлек Нус этот образ, отторгнул его, поселил в своем кошмарном, изломанном мире. И вот они снова встретились, и опять нет никого ближе.
— Ей лучше, — сказал Уно. — Она все еще вспоминает, но ей лучше.
На экране девочка, нахмурившись, выговаривала матери:
— Не плачь, ты почему плачешь?
— Я ничего, ничего, — женщина сутуло отворачивалась. — Ветер занес что-то в глаза.
— Неправда, ветра нет. Его теперь не бывает. Нам в школе сказали, что разрешено только легкое дуновение.
— Да, да, конечно. Умница моя. Я больше не плачу. Просто вспомнила папу. Но это уже прошло.
— Зачем же было плакать. Папа теперь с Ними. Он может теперь все. Запретить ветер, повернуть реки, убрать луну.
— Ты, конечно, права, дочка. Но иногда так хочется увидеть его глаза. Дотронуться до руки.
Рот девочки собрался в узелок.
— Ты не смеешь так говорить. Это бездуховность! Мы все поклялись Им разоблачать упадничество и бездуховность. Только вчера наставник говорил, что многие трусы уклоняются от слияния. Он сказал, что наш долг — беспощадно срывать… обнажать… клеймить… Мы все застыли в строю, и сердца наши бились как одно. «К борьбе за слияние в Едином будьте готовы!» — говорил наставник. И мы дружно и звонко кричали наш отзыв: «На все готовы!» Ах, мама, как это было замечательно.
— Да, да, доченька, конечно, доченька. Пойду приготовлю твои любимые орехи вестуты.
— Вот видишь, мама, опять ты нарушаешь седьмое правило готовящегося с слиянию:
Мысль от тела отвращай, Ввысь сознанье устремляй, Чтобы дух, взлетев, как птица, С Ними мог соединиться!А ты про жареные орешки. Стыдно. Мне придется разоблачить тебя у Большого Колпака.
Голос Тэр отвлек Дмитрия от экрана.
— Это молодой фрондирующий режиссер. Ты еще не очень хорошо познакомился с нашим искусством. Уно, поставь пластинку со стихами Петеля.
Уно выключил экран и нырнул за шкаф. Через минуту он появился с пыльным пакетом и завозился с аппаратом у качалки. Диск закрутился, игла исторгла из него дребезжащий голос:
Как трудно ворочаться душам В тюрьме обреченного тела. Мы мучаем их и сушим, И душим, и мнем умело. Мы душам своим оробелым Свободу одну оставляем: Качаться меж черным и белым, Метаться меж адом и раем. А души невинны, как детки, Печальны, и мир им не мил, И булькают в гнилостной клетке Из слизи, хрящей и жил.— Вот видите, поэт все еще поэт, — сказал садовник.
— Это трудно, — сказал поэт, — но ведь необходимо. Это как дыхание. Дышать нелегко, и все же мы дышим всю жизнь. И даже после нее.
— Ах, вот он, спасительный мотив, — сказал садовник. — Мы можем обрести бессмертие. Возьмутся души за руки и заживут так мирно, так спокойно, так сладко и славно на Богом возделанной грядке.
— Моя боль о невозможности этого, — важно и фальшиво сказал поэт, — и нашла отражение в заслушанном вами произведении.
— Я нахожу его отвратительным, — сказала Тэр.
— Я тоже, — сказал Дмитрий. — Это, наверно, не поэт, а его вторая или третья.
— Нет, — заметил садовник, — тройственны лишь зорийцы, им разрешено. Мы — только плоские тени.
— Раз вам не нравится мое стихотворение, я обязан незамедлительно прислушаться к критике и сделать выводы. Вот сейчас я их сделаю. Теперь конец будет таким:
Но верю я, станет былью Мечта, и наступит срок Им выбрать меж звездной пылью И пылью земных дорог.