Чтение онлайн

Технологическому развитию способствовала вера в разум, но трудно поверить, что рационализм лежит в основе человеческой истории и человеческой натуры. Если бы Иуда Искариот пустил 30 сребреника в оборот из самых скромных 5 % годовых, то сейчас его наследники имели бы капитал, при переводе в золото превышающий вес земного шара, но, увы, человечество почти столько же разрушало, сколько и строило. Да и стремление производить и продавать, пожалуй, есть не проявление разума, а такой же инстинкт, как и стремление разрушать. Мы знаем много примеров, когда «созидательный инстинкт» противоречил самым разумным интересам самосохранения, — и прав был Ленин, когда сказал свою знаменитую фразу, что мы повесим капиталистов на той веревке, которую они нам продадут. Инстинкт не внемлет голосу разума, для бизнесмена так же естественно производить и продавать, как для Божьей птички петь, и потому я не буду здесь делать никаких призывов не торговать с СССР. Но не рассчитывайте и на те, что СССР будет вести себя «разумно» по отношению к вам, — никакими рациональными доводами вообще нельзя объяснить существование этой бесчеловечной системы.

Советский Союз представляет пример, когда, наоборот, иррациональная идеология и политическая воля ведут технологию за собой. Хотя и идеология, и воля сейчас все в более значительной степени результат инерции, но инерция действует тем дольше, чем сопротивление слабее. Не будет ошибкой назвать СССР больной системой, однако больные часто живут дольше здоровых и порядком отравляют им жизнь. Быть в кризисе — это естественное состояние СССР, и сам по себе кризис — не есть свидетельство его слабости, но перманентный кризис — есть свидетельство исторической недолговечности этой системы.

Одна из самых болезненных проблем сейчас — это конфликт между меняющейся структурой общества и неизменной структурой власти, которая сложилась на рубеже двадцатых-тридцатых годов, когда большинство населения составляли малограмотные крестьяне, а высшие и средние классы общества были уничтожены. Сейчас подавляющее большинство населения имеет образование, появился новый средний класс, и он не хочет, чтобы с ним обращались как с бессловесной массой.

Этот конфликт может принимать драматические формы открытого диссидентства, но в значительной степени носит характер пассивного сопротивления и разрушает основы системы незаметно.

Другая болезненная проблема — национальная. В СССР 22 национальности численностью свыше миллиона каждая, само разнообразие народов, часть из которых ранее имела свои государства, вступает в конфликт с советской унитарной системой. Наличие союзных и автономных республик, несколько смягчая национальный антагонизм, все же носит декоративный характер, и стремление центральной власти заменить национальные обычаи и языки общесоветским, то есть русским, становится все сильней. Но хотя число лиц, знающих русский язык, и растет, он остается только средством коммуникации между разными народами. Как знание немецкого языка не делает голландца немцем, так и знание русского не превращает узбека в русского, скорее необходимость говорить по-русски способствует обострению ущемленной национальной гордости. Два процесса идут параллельно: 1) рост национального самосознания, вызванный ростом национальной интеллигенции, особенно второго поколения, и 2) изменение национального баланса — уже сейчас русские составляют менее 50 % населения, неславянские народы — более 30 %, русские только воспроизводят себя, тогда как среди мусульманских народов уровень рождаемости высок, и если эта тенденция сохранится, то к 1984 году русские будут в значительном меньшинстве. Как и в социальных конфликтах, основная масса не выражает своих национальных чувств открыто, но пассивно оказывает ощутимое сопротивление русификации. Даже среди русских возникло интеллектуальное движение, желающее, чтобы они отказались от своей имперской роли и жили только национальными интересами.

Рост национализма и усиление русификации — два инспирирующих один другой процесса — отчасти объясняются кризисом идеологии. Все более заметно превращение марксизма из живой идеологии, каким он был в России первую половину XX века, в обязательный, но мертвый ритуал. Если считать молодежь наиболее характерным идеологическим индикатором, то можно сказать, что она наиболее дезидеологизирована. Между тем тоталитарная власть нуждается в идеологии как своей первооснове и оправдании. И мы замечаем в советском обществе подспудные, но интенсивные поиски новой идеологии — для сторонников сильной власти это может быть только национал-большевизм, который вступит в неизбежный конфликт с региональным национализмом.

Признаки экономического кризиса видны в неэффективности сельского хозяйства, снижении эффективности капиталовложений, замедлении роста производства, диспропорциональном развитии отдельных отраслей, надвигающемся энергетическом кризисе и все возрастающей апатии рабочих. Сердцевина этого кризиса — кризис управления экономикой, за последние двадцать лет делалось несколько попыток перестроек, опирающихся скорее на здравый смысл, чем на разработанную экономическую теорию, и ни одна из них не была доведена до конца. Существует, по крайней мере, три скрытых конфликта: 1) между партаппаратом и менеджерами, 2) между менеджерами и рабочими; 3) между рабочими и партаппаратом.

Один из постоянных для СССР кризисов — болезненный кризис преемственности власти. Поскольку власть сосредоточивается в руках одного человека и нет легального механизма, который позволил бы у него эту власть отобрать или ему самому назначить преемника, то его смерть или ожидание смерти приводит к борьбе «наверху». Положение сейчас более всего напоминает время перед смертью Сталина, когда «ортодоксальная» фракция, включая самого Сталина, начала борьбу с «умеренными» за сталинское наследство, сопровождаемую антисемитской кампанией и репрессиями, — Сталин хотел сделать невозможным какое-то ослабление режима даже после своей смерти. Ожидание смерти Брежнева, чистки в Политбюро и усилившиеся репрессии против диссидентов — при общей атмосфере неуверенности — повторяют это, хотя и не в таком страшном масштабе.

Наиболее серьезная внешнеполитическая проблема СССР — это проблема Китая; хотя угроза прямого конфликта как бы отошла на задний план, но смерть Мао Цзе-дуна скорее увеличила эту угрозу, поскольку новое, более прагматичное руководство сразу же взялось за ускоренную модернизацию военной промышленности и армии.

Во-вторых, это проблема Восточной Европы и еврокоммунизма. Советское руководство долго может удерживать Восточную Европу военной силой, но его политическое и экономическое влияние ослабевает. Еврокоммунизм, с одной стороны, может служить инструментом для разложения Западной Европы, но, с другой, в гораздо большей степени — идеологическим орудием восточноевропейских стран против СССР, у СССР не хватит гибкости, чтобы использовать феномен еврокоммунизма в своих целях, а в его общей тенденции руководство КПСС видит угрозу ортодоксальной идеологии.

В-третьих, это проблема отношений СССР с «третьим миром». Деколонизация создала обширные зоны с политическим вакуумом, и для такой агрессивной и идеологически ориентированной страны как СССР открыла огромные возможности. Правда, СССР постепенно вытесняют из тех районов, где он сначала доминировал — с Дальнего, а затем и с Ближнего Востока, но этот процесс долог и противоречив, а кроме того, СССР «открывает» для себя все новые районы и действует все увереннее, как это показывает советско-кубинская экспансия в Африке. Весь опыт России говорит, что пока возможна внешнеполитическая экспансия, внутренних реформ не будет. Как это ни странно, пусть «человек с улицы» где-то в Рязани даже не знает, где находится Эфиопия, но советские успехи в Эфиопии примиряют его с тем, что в Рязани нет молока и мяса. Так что отношения СССР с «третьим миром» — хотя и несущие в себе потенциальную опасность — в настоящее время скорее способствуют стабилизации режима.

Наиболее же стабилизации режима способствуют отношения с Западом. Можно сказать, что нигде в мире г-н Брежнев не имеет таких хороших друзей, как г-да Жискар д'Эстен или Хельмут Шмит, которые не только в прямом смысле слова помогают ему встать на ноги, но и позволяют стоять на ногах его режиму.

Запад — даже помимо своей воли — всегда играл роль стабилизующего фактора для советской системы. Во-первых, наличие «идеологического врага», причем богатого, а не бедного, оправдывало существование агрессивной и репрессивной системы, ибо какой же был бы в ней смысл, если бы у нее не было врагов. Во-вторых, технологически развитый Запад давал стимул для развития: его все время надо было «догонять и перегонять». Если бы технологически Запад достиг состояния стагнации, то и технологическое развитие СССР остановилось бы, ибо идея социализма — это остановка исторического развития: история не нужна, когда ее цель достигнута.

Наконец, стабилизации режима в СССР содействует сознательный подход западных политиков и бизнесменов, в котором можно выделить три взаимосвязанных стороны: 1) сохранение статус-кво, 2) воспитание, 3) политический компромисс.

Поскольку западному обществу «есть что терять», стремление сохранить статус-кво понятно. С этой точки зрения, надо сделать СССР как можно более богатым, чтоб ему тоже было что терять, а также нужно «платить» СССР кредитами, технологией, продовольствием, чтоб он не нарушал статус-кво в мире — нечто вроде отношений лавочника и рекетира. Но СССР наиболее заинтересован в том, чтобы с помощью «низов» — «третьего мира» — уничтожить «верхи» — индустриальный Запад, и все попытки вовлечь его в «клуб богатых» СССР примет при условии, что остальные из него выйдут.