Чтение онлайн

Ни о какой свободной дискуссии в подобных условиях не могло быть речи. Сталин провозгласил, что социализм в СССР уже построен, и возвестил о начале перехода к коммунизму, когда каждый сможет удовлетворить все свои потребности. Обсуждение великих творений марксизма вызвало бы немало сомнений насчет правильности подобных утверждений или по крайней мере насчет серьезных недочетов сталинского социалистического общества. На исторических факультетах вузов было поэтому практически упразднено чтение курса «истории социализма», или истории социалистических идей. Анализ любых иных теорий, пусть даже единственно с целью полемики, рассматривался как дело предосудительное. Сам Сталин несколько лет спустя сказал, что сначала надо укрепиться в вере учения, а потом изобличать ересь. Даже великолепный аппарат примечаний к третьему изданию сочинений В. И. Ленина, по сей день весьма полезный для всякого, кто изучает советскую историю, был объявлен совокупностью «грубейших политических ошибок вредительского характера». Не допускалось больше и публичных исследований по тем или иным проблемам советского общества; исследований, которые имели такое значение в 20-е гг. Речь в этом случае шла не о каком-то единовременно принятом решении, а скорее о процессе, постепенно развивавшемся на протяжении 30-х гг. Цензура печати все более усиливалась, так что без предварительного разрешения никакие данные, цифры больше невозможно было ни приводить в печати, ни публично оглашать. В обоснование необходимости такой секретности приводился отнюдь не пустячный довод: нельзя снабжать внешнего врага никакой информацией, которая может оказаться полезной для него. Мало-помалу из обращения были изъяты и статистические материалы, за редким, тщательно проверенным исключением. В результате исчезли какие бы то ни было документальные данные о внутреннем положении страны, доступные публике за пределами узких официальных кругов. Так охранялось то «морально-политическое единство народа», которое стало отныне обязательной темой любой речи.

Если теперь, в заключение этого обзора, мы попытаемся одним взглядом охватить советскую коммунистическую партию в том виде, как она трансформировалась за годы сталинского правления, и в особенности какой она стала к концу 30-х гг., после жестоких репрессий, трудно, на мой взгляд, не заметить, насколько она приблизилась к тому образу «ордена меченосцев», который был задуман Сталиным еще в 1921 г.

На XVIII съезде ВКП(б) Жданов, кстати говоря, употребил одну формулировку, которая потом часто повторялась на протяжении этого периода. Объясняя отмену категории социального происхождения при рассмотрении заявлений о приеме в партию, он заявил, что критерием должен быть «отбор в партию действительно лучших людей из рабочего класса, колхозного крестьянства и интеллигенции». «Новый порядок, – добавил он, – облегчает отбор лучших людей в партию». Ленинская идея «авангарда» превращалась, таким образом, в понятие партии «лучшие». Эта партия к тому же имела теперь свой свод ортодоксальных положений, дисциплину военного типа, строгую систему продвижения кадров по распоряжению сверху и настолько абсолютную веру в вождя, что позже она будет названа культом. Она обзаводилась и собственным церемониалом: на XVIII съезде, где не было уже и тени дискуссии, при упоминании имени Сталина участники не просто хлопали в ладоши, а вставали и аплодировали стоя.

И все же, если мы можем на основании всего этого говорить об ордене, то это был весьма разветвленный орден, с многочисленными подразделениями и ступенями. В нем были высшие руководители, секретари, «кадры», рядовые члены, наконец, активы, с помощью которых партия пользовалась содействием тех сочувствующих, которые еще не вступили в ее ряды и для которых Сталин нашел определение «беспартийные большевики».

Полное осуществление нашла и другая сталинская концепция – государство как совокупность «приводных ремней». Первым по значению среди них оставалась партия. Непосредственные обязанности по организации производства по-прежнему были одной из главных ее задач. XVIII съезд наделил партийные организации правом контролировать администрацию предприятий; некоторое время спустя было все же уточнено, что на всех уровнях они должны помогать хозяйственным ведомствам, начиная с отраслевых наркоматов, проверять исполнение предприятиями решений наркоматов. В районных и областных комитетах партии была введена должность секретаря по промышленности.

Под безраздельным руководством партии действовали в качестве «приводных ремней» другие массовые организации. По своему значению среди них особенно выделялись три: профсоюзы, комсомол и Советы. О первой уже говорилось, когда речь шла о промышленности. Что касается молодежной организации, то в годы чисток она тоже численно сократилась; но как бы то ни было, в ее рядах насчитывалось свыше 4 млн. человек и она уже вполне научилась мобилизовывать молодежь на все кампании, объявленные наиболее важными в данный момент, шла ли речь о строительстве новых заводов и городов или о посылке учителей в деревню. Советы и их руководящие органы представляли собой, особенно после принятия новой Конституции, пирамиду административных органов с исполнительными функциями, соответствующих партийных комитетов того же уровня. Именно поэтому, однако, они были единственным «приводным ремнем», охватывающим все население: при составлении списков кандидатов, подлежащих избранию на выборах, использовалась любопытная сталинская формула «блока коммунистов и беспартийных». Наконец, не менее эффективными «приводными ремнями» были печать и наряду с ней кино, литература, искусство – все те виды деятельности, которые Жданов квалифицировал как «могучие средства» пропаганды. Из комплекса всех этих аппаратов слагалось государство, которое «направляет все отрасли хозяйства и культуры».

Здесь возникало вопиющее противоречие между существованием столь могущественного государства и общеизвестным тезисом марксизма и ленинизма о том, что с установлением социалистического общества государство должно начать «отмирать». Процесс, который развивался ныне в СССР, шел в противоположном направлении. После опыта 1937–1938 гг. никто не взялся бы утверждать, что у государства в Советском Союзе отмщают карательные функции или органы, специально существующие для их отправления. Мало того. Начиная с 1933 г., когда Сталин выдвинул требование «максимального усиления» государства, он неоднократно возвращался к этой теме и полемизировал, правда не без некоторой осторожности, со сторонниками тезиса об отмирании или по крайней мере того, что он называл «неверным» толкованием этого тезиса. На XVIII съезде партии Сталин решил взять быка за рога и открыто заявил, что высказывания Энгельса и Ленина по этому поводу не могут относиться к Советскому государству. Сохранение и упрочение этого государства он оправдывал международной изоляцией СССР, находящегося в кольце капиталистического окружения.

На фоне общеизвестных марксистских положений его аргументация выглядела весьма запутанной. Она плохо согласовывалась даже с другими его собственными тезисами, начиная с тезиса о «социализме в одной стране» (ведь именно на невозможность отмирания государства, пока остается окружение, и ссылались в 1926 г. его противники, доказывая, что речь не может идти о подлинном социализме) и кончая тезисом о непрерывном обострении классовой борьбы (Сталин теперь утверждал, что, поскольку народ «един», государственная сила требуется только для подавления врагов, засылаемых извне). Но там, где сталинским тезисам не хватало логической стройности, недостаток убедительности возмещал как раз могущественный аппарат Советского государства, стоявший за его плечами. Его слова на XVIII съезде были подхвачены многочисленными ораторами и названы «гениальным» развитием марксистской теории. Берия с величайшей развязностью позволил себе говорить даже об «антиленинской теории отмирания государства рабочего класса». С тех пор все издания знаменитой ленинской работы по этому вопросу – «Государство и революция» – выходили с обязательным добавлением-поправкой в виде сталинского текста.

Провозглашение сталинской доктрины государства положило начало переоценке существенных моментов истории русского государства. Именно государства, а не только нации. Более или менее отчетливо сформулированный мотив национальной гордости постоянно, на протяжении всех пятилеток сопутствовал развитию советского общества после тезиса о «социализме в одной стране». Некоторые старые идеи «сменовеховства», сначала отвергнутые, а потом забытые, молчаливо внедрялись в ткань советского общества. Слово «отечество» возвращало себе в 30-е гг. все более торжественное звучание. Враждебность внешнего мира питала настроения коллективного самоупоения. Сталин в 1939 г. сказал: «Последний советский гражданин, свободный от цепей капитала, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши». И вот теперь среди мотивов национальной гордости начали подниматься на щит – с большей или меньшей обоснованностью – такие моменты прошлого России, которые отнюдь нельзя причислять к моментам ее революционной истории.

С утверждением тезисов Сталина о государстве явление, которое мы можем с полным правом назвать сталинизмом, приобретало полный и окончательный облик. Оно выступало как комплекс политических концепций, правительственной практики и авторитарных отношений с массами населения. Сам термин, однако, никогда не применялся в СССР. Официальная идеология по-прежнему носила название «марксизм-ленинизм». Между тем многими своими отличительными чертами эта идеология – в том виде, как она преподносилась в конце 30-х гг. и еще будет преподноситься на протяжении долгого времени, – была обязана больше Сталину и его переработанным тезисам, нежели Марксу и Ленину.

Бремя напряженного комплекса усилий, которое советское общество несло на себе с конца 1930-х годов до немецкой агрессии, один из западных авторов назвал «бегом наперегонки со временем». Это точная формулировка. Начиная с войны с Финляндией, гонка стала драматической, лихорадочной, но началась она раньше, когда разразилась мировая война и СССР лишь в последний миг удалось остаться в стороне от нее. Война застала Советский Союз за выполнением третьего пятилетнего плана, который – по крайней мере теоретически – вступил в силу в январе 1938 г. Этот план с момента первого упоминания о нем на XVIII съезде ВКП(б) и далее с течением времени все более испытывал на себе влияние требований, связанных с укреплением обороноспособности страны. При его оценке поэтому нельзя абстрагироваться от значения этого фактора, хотя на основании тех данных, которые имеются в распоряжении исследователей, отнюдь не легко определить его весомость и рост из года в год. В то же время специфика советской экономики этого периода не может быть просто сведена к последствиям растущего удельного веса оборонного фактора. В этой специфике отражаются некоторые типичные сталинские концепции либо традиционные для советских коммунистов приемы действия, сложившиеся на основе их опыта; а многое из этой специфики сохранится еще и долгое время после войны.

Отброшена была, например, попытка ликвидировать отставание легкой промышленности, о чем, напротив, говорилось как об императивном требовании в период утверждения второго пятилетнего плана. В третьей пятилетке вновь подтверждалось, что абсолютный приоритет принадлежит тяжелой индустрии. В этом отражался, среди прочего, рост запросов армии. Но то была не единственная причина произведенной перемены. Сталин и Молотов в своих докладах на XVIII съезде ни разу прямо не сослались на эти запросы. Мало того, решение отдать предпочтение тяжелой промышленности связывалось ими с так называемой основной экономической задачей СССР, поставленной на несколько пятилеток вперед: «догнать и перегнать» главные капиталистические страны по производству на душу населения. Сталин при этом ясно сказал, что для этого требуется «готовность пойти на жертвы». Не менее сталинским по своему характеру было другое решение – ограничить тенденцию колхозников уделять слишком много времени своему маленькому личному хозяйству. Приоритеты третьего пятилетнего плана отражали, таким образом, прежде всего господство сталинских концепций.

Если теперь перейти к анализу выполнения плана, то более всего обращает на себя внимание то, с каким огромным трудом страна справлялась с его заданиями. Самые последние советские статистические подсчеты утверждают, что за трехлетие 1938–1940 гг. выпуск промышленной продукции увеличился на 45 % при запланированном на всю пятилетку росте на 92 %. Более полных данных, которые бы позволяли подтвердить или опровергнуть эти подсчеты, не существует. Можно тем не менее обратиться к абсолютным показателям производства таких важнейших видов продукции, как сталь, цемент, нефть, уголь, электроэнергия, строительные материалы. Эти цифры далеко не подтверждают вышеприведенный итоговый процент: они свидетельствуют о куда более скромном увеличении либо даже о настоящем застое производства. Единственным исключением, судя по официальным данным, в этом случае с трудом поддающимся проверке, была машиностроительная промышленность, продукция которой выросла на 76 %, то есть увеличивалась именно теми темпами, какие изначально предусматривались планом (выпуск продукции оборонного назначения внутри этого подразделения вырос в 2,3 раза). Общее впечатление, следовательно, таково, что производство весьма отставало от установленных планом уровней.