Чтение онлайн

Накопившаяся усталость советского общества стала серьезнейшим препятствием на пути назревших преобразований, что вело к выработке особого, консервативного типа реформирования, когда новое вводилось с оглядкой на старое, нередко носило лишь косметический характер. В последующие годы такое положение вещей будет названо последним генсеком ЦК КПСС М. Горбачевым «эпохой застоя». С его подачи понятие «застой» – эмоциональное, но лживое и с научной точки совершенно некорректное – нашло прописку не только в публицистике, но и во вполне «научной» литературе, став своего рода визитной карточкой заключительного этапа социалистического строительства в СССР. Новое руководство делало выбор в пользу стабилизации советской системы.

Негласно взятый брежневским руководством курс на поддержание стабильности существующих в СССР экономических, социальных и политических отношений отвечал интересам не только высшего слоя партийной номенклатуры. Он встречал понимание многих ответственных руководителей среднего и низшего звена, соответствовал чаяньям подавляющего большинства населения, уставшего от непродуманных метаний прошлого десятилетия. Общество осознавало невозможность решить стоящие перед ним проблемы путем проведения в «пожарном порядке» всевозможных реорганизаций, резких шараханий из стороны в сторону. Как справедливо показывают некоторые современные авторы, новый стиль управления должен был благотворно сказаться не только на экономике, но и на политическом климате в целом. Основное содержание взятого курса на стабилизацию советского общества и умеренное «консервативное реформирование» может быть охарактеризовано высказыванием Брежнева: «Мы идем к прогрессу без потрясений». Не правда ли, живо напоминает столыпинское «вам нужны великие потрясения, а нам – Великая Россия»? Там, где это удавалось, советские лидеры строго придерживались избранной стратегии. Другое дело, что сама жизнь подчас требовала от них большей гибкости и решительности в осуществлении задуманного. Кроме того, курс на стабильность не был дополнен развитием демократических механизмов общественной саморегуляции, что никоим образом не способствовало преодолению существовавших противоречий, зато было чревато появлением новых.

Все действия и проекты, которые слишком явно выходили за рамки привычного размеренного уклада жизни, даже если они исходили от высокопоставленных партийно-государственных деятелей, блокировались. Примером может служить реакция на предложения, сформулированные одним из тогдашних секретарей ЦК КПСС Ю.В. Андроповым. Частично они были озвучены в редакционной статье главной партийной газеты «Правда» 6 декабря 1964 года, а также в некоторых других документах, вышедших из-под пера Юрия Владимировича. По мнению Андропова, следовало смелее внедрять современные методы руководства экономикой, поощрять демократию и самоуправление в общественной жизни. Помимо этого, в сдержанной форме прозвучало предложение об ограничении властных полномочий партии. По его мнению, партийные комитеты должны были заниматься общим политическим руководством, не вмешиваясь в принятие текущих управленческих решений. Некоторые далеко идущие предложения касались внешней политики. В частности, предлагалось продумать пути прекращения ставшей обременительным грузом для советской экономики гонки вооружений, смелее продвигать советские товары на мировой рынок и т. д. В те годы подобная позиция могла восприниматься исключительно в качестве ереси, крамолы, и все реформаторские затеи Андропова были зарублены на корню. Раздражение вызвала также позиция деятеля совсем иного плана, а именно консервативно настроенного руководителя московских коммунистов Н.Г. Егорычева. В период арабо-израильской войны в июне 1967 года на Пленуме ЦК он нелестно отозвался о состоянии обороноспособности страны, в частности о системе противоздушной обороны столицы. Некоторыми это было воспринято как подготовка почвы для начала широкомасштабной кампании по критике всего брежневского курса. Так же как и Андропов, Егорычев вскоре был перемещен на «другую должность»…

Избранная политическая линия была особенно опасна в идеологической сфере. Советские лидеры после Сталина и так уделяли не слишком много внимания проблемам идеологии – пример Хрущёва, свысока относившегося ко всякому научному знанию, для его окружения оказался заразительным. Теперь же в идеологии предстояло пройти буквально по лезвию бритвы. Недостаточно выверенный шаг влево либо шаг вправо мог привести к катастрофе. Впрочем, Хрущёв все же от своих преемников отличался в лучшую сторону. Хотя бы уже тем, что не боялся открыто обозначать идеологическую природу возникавших в руководстве противоречий. Разгром Берии, Маленкова, Молотова, Кагановича и других своих соперников он всегда сопровождал не только «оргвыводами», но и недвусмысленными идеологическими обвинениями. Когда же пришло время самого Хрущёва покидать политический олимп, новое советское руководство ограничилось туманными и неопределенными обвинениями своего прежнего вождя в волюнтаризме, причем обвинения эти касались фактически лишь хрущевского стиля руководства и ничего большего. Между тем политика и взгляды Хрущёва должны были без промедления получить принципиальную идеологическую оценку. Если, скажем, Маленков был обвинен в возрождении идеологии правого уклона, то в случае с Хрущёвым речь шла о гораздо большем. В философском плане волюнтаризм не может считаться ревизией марксизма, он является его полным отрицанием. Материалистическая диалектика подменялась идеализмом и субъективизмом высшей пробы. Не объяснить этого советским людям было, в лучшем случае, «преступной халатностью».

Забыв о своей политико-идеологической функции, партия легко могла превратиться в профсоюз чиновников, главное для которых – не выносить сор из избы, блюсти тишину и собственный покой. Как справедливо отмечает один из наиболее ярких и авторитетных современных историков Ю.В. Емельянов, людям, пришедшим к власти в результате «малой октябрьской революции» 1964 года, сподручней и привычней было жить без глубокого теоретического осмысления проводившейся в стране политики. Научный анализ они подменяли пропагандистской трескотней, продолжая движение по инерции и твердя дежурные фразы о верности марксизму-ленинизму. Переполненные спесивой самоуспокоенностью, они даже не задумывались над тем, как сильно в годы правления Хрущёва оказались дискредитированы основные лозунги и программные установки партии. К числу принципиальных ошибок, порожденных стилем «консервативного реформирования» в области идеологии, в первую очередь относятся невнятные попытки новых руководителей КПСС выкрутиться из того нелепого положения, в которое загнал партию Хрущёв своими обещаниями скорого построения «Царства Божьего на земле», простите – коммунизма.

Провозгласив грядущую коммунизма победу в 1980 году, Хрущёв совершал насилие не только над здравым смыслом, но и над простыми советскими гражданами, которые должны были расплачиваться за хрущевские прожекты своими приусадебными участками, домашним скотом, материальным благополучием, возможностью открыто посещать церковь и многим другим. В вопросе о построении коммунизма Хрущёв напоминает обычного шарлатана, основателя секты, который назначает конкретную дату «конца света» и под это дело заставляет последователей расставаться со своим имуществом. Заведомо ложные ориентиры больно ударяли по социальной сфере, экономике, международному престижу СССР. Сохранение целей коммунистического строительства в тексте партийной программы сулило уже в самом недалеком будущем банкротство всей официальной идеологии, и это при том, что именно ее незыблемость являлась важнейшим условием легитимности существовавшего в стране коммунистического режима. Но и поспешный отказ от провозглашенных целей без объяснения причин столь крутого поворота также не обещал правящему слою ничего позитивного. Результатом доктринальных поисков тех лет стала выдвинутая Л.И. Брежневым «теория построения в СССР развитого социалистического общества». Видно, самого Брежнева или, что скорее, его помощников, вдохновила ленинская фраза 1920 года: выступая перед участниками VII съезда Советов, вождь мирового пролетариата употребил именно такую формулировку – «развитое социалистическое общество». С одной стороны, найденная пропагандистская конструкция позволяла властям отказаться от наиболее одиозных мифологем хрущевского времени, а с другой – стабилизировать положение господствующей идеологии, лишить ее конкретного наполнения, снять с власть предержащих какую-либо ответственность за провалы в экономике и социальной сфере.

Но выбранное решение не устраняло болезнь, а загоняло ее вглубь. Предложенный Брежневым компромисс не мог не оказаться лишь временным. На практике теория «развитого социализма» стала удобным прикрытием безволия и безответственности тогдашнего советского руководства. К тому же многие (особенно это касается интеллигенции и передовых рабочих) не могли сразу же не почувствовать фальшь новых установок, поскольку, согласно прежним представлениям, социализм и коммунизм являлись двумя последовательными стадиями единой общественной формации, каких-либо промежуточных ступеней между ними не предполагалось. А ведь правильный выход из опасной исторической ловушки имелся! Во-первых, следовало открыто признаться в том, что поставленные Хрущёвым цели были ложными. Именно это и надлежало назвать основной причиной его снятия. Во-вторых, имелись все необходимые условия вообще пересмотреть прежние представления о коммунизме, путях и сроках его построения и, главное, критериях зрелости социализма. Дело в том, что такая возможность обеспечивалась развитием в мире и стране научно-технической революции, означавшей начало перехода человечества с индустриальной к постиндустриальной ступени развития. На этом этапе цивилизационного развития привычные представления о собственности и классовой структуре общества превращались в анахронизм вследствие таких явлений, как «революция менеджеров», когда в развитых капиталистических странах буржуазия уступала часть своих ключевых позиций прослойке профессиональных управленцев, формально являвшихся наемными работниками. Сюда же следует отнести начавшуюся примерно в то же время т. н. «молчаливую революцию»: этим термином в общественных науках обозначали отход западной молодежи от ценностей труда к ценностям досуга и кризис «трудового общества». Так же, как и повсеместно, в СССР заявил о себе еще один масштабный процесс. Он проявился существенным повышением в жизни общества роли свободно циркулирующей информации и средств ее распространения. Давали знать о себе также и другие большие и малые социальные революции, грозившие до основания потрясти дряхлеющий мир. Советские люди, жившие по законам рационального мышления, вполне были способны понять характер происходившего и согласиться, что в прежнем индустриальном и современном информационном обществе коммунизм не может «выглядеть одинаково»! И задача партии была открыто заявить об этом. Не побоялся же Владимир Ильич в новых исторических условиях сформулировать теорию империализма, так чего же побоялся Леонид Ильич?

Самые характерные признаки нового «консервативного реформизма», пути его взращивания в официальной идеологии наиболее зримо проявились в шедшей в СССР всю вторую половину 60-х годов прошлого века борьбе вокруг вопроса: необходимо ли продолжить линию XX съезда либо настала пора восстановить, хотя бы частично, доброе имя Сталина? Советское руководство, как бы к нему ни относиться, оказалось воистину в очень незавидном положении. Скажем без обиняков – XX съезд нанес очень большой вред нашей стране, однако не тем, что начал критическое осмысление сталинского прошлого, а тем, что поставил крест на попытках его осмысления. Об этом уже в первые недели после съезда заговорили представители либеральной общественности. Правда, в значительной мере позиция либеральной общественности строилась на лжи. Далеко не всем либералам хотелось открытого честного разговора о прошлом. Так же, как и Хрущёв, они были заинтересованы в создании новых мифов, а не в поиске истины. Но мифотворчество почувствовавшей свободу творчества интеллигенции шло не совсем в том русле, которое бы устроило Хрущёва, поэтому вскоре был наложен запрет на все точки зрения, отличавшиеся от «единственно верной» точки зрения первого секретаря.

Поскольку возможность научного поиска истины Хрущёвым была зарублена на корню, а остановить начавшийся процесс осмысления прошлого ему было не под силу, то интеллектуально-нравственные поиски очень скоро приобрели однозначно квазирелигиозный характер. То есть XX съезд не «разоблачил» так называемый «культ личности», а, по сути, придал ему новый импульс. Суждения о Сталине и его времени из области знания сместились в область веры. Официальная советская идеология и прежде мало чем отличалась от некой монотеистической религии13, теперь же различия затушевывались еще в большей степени. Именно это и превратило естественные для каждого общества расхождения в оценках прошлого в болезненный религиозный раскол: кто-то считал Сталина богом, кто-то – чертом. Именно так и получилось, что в стране опять возникли свои староверы и свои «нововеры» (по аналогии с никонианцами – никитианцы, от имени Никита).

К слову, если продолжать исторические параллели (занятие совершенно ненаучное, но иногда любопытное), то и на этот раз власть, сперва воспользовавшись усилиями реформаторов, по достижении намеченных целей не постеснялась от них отделаться. В результате, так же, как и в XVII веке, начавший реформы царь так царем и остался, а его верные патриархи (на этот раз красные патриархи марксизма-ленинизма, как они сами любили называть себя – «старые большевики») со своими претензиями поучать власть были отправлены во все том же направлении, что и Никон, – прочь. Словом, народная мудрость «два раза на одни грабли» – не про советскую (шире – не про российскую) интеллигенцию. Она на одни грабли не то что два раза, и три раза, и четыре, и вообще сколько угодно раз наступать готова! Однако время правления Хрущёва имело одну важную отличительную от времен царствования Алексея Михайловича черту: если в XVII веке правительству удалось повести за собой большинство, то после хрущевской реформации большинство в советском обществе осталось за «староверами». Хотя их снова удалось вытеснить на периферию общественной жизни, пренебрегать столь массовой «всесословной» оппозицией было опасно.

Один мой хороший знакомый экономист, известный общественный деятель, критик сталинизма, глобализма и капитализма, несколько лет назад высказал мысль, что поддержка Сталина при жизни самого Сталина была неискренней и раздутой, поскольку после его смерти, когда началось разоблачение культа, никаких широких протестных выступлений не происходило. Такое утверждение является следствием нашего общего незнания многих значимых фактов отечественной истории, которые от нас активно скрывали не только в прошлом, но и пытались скрыть сегодня. В наши дни имеется огромное количество неоспоримых данных, которые опровергают утверждение моего коллеги. В действительности все обстояло наоборот. Даже массовые протесты, связанные с недовольством населения антисталинской политикой Хрущёва, которые приходилось подавлять силой оружия, происходили в те годы с удручающей регулярностью. Почти сразу же после антисталинского доклада Хрущёва доказывать правоту XX съезда партии в Тбилиси были направлены танки14. Несколько десятков человек не приняли столь «весомых аргументов» и поплатились за это жизнью15. Последнее городское восстание хрущевской эпохи 1963 года в Сумгаите также вспыхнуло именно на этой почве. А уж сколько было проявлений индивидуального протеста! До сих пор подсчитать их не представляется возможным, поскольку сведения о них разбросаны по множеству архивов, центральных и местных!