Чтение онлайн

Подобных ловушек для простаков в андроповских работах и выступлениях можно выловить немало. И все же «орудием главного калибра», из которого Андропов крушил господствующую в обществе идеологию, а заодно и само общество, обеспечивал, так сказать, «перестройке» массированную артподготовку, было использовано им несколько позже, а именно в выступлении 15 июня 1983 года на очередном Пленуме ЦК КПСС. Речь идет о его знаменитой фразе, которая, по сути, ставила крест на всей предыдущей пропагандистской работе партии и хоронила саму партию как носительницу непогрешимой истины марксизма-ленинизма. «Товарищи! Стратегия партии в совершенствовании развитого социализма должна опираться на прочный марксистско-ленинский теоретический фундамент, – заявлял руководитель партии с высокой трибуны партийного пленума. – Между тем, если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок». В своих работах С.Г Кара-Мурза очень высоко оценивает это высказывание генсека-реформатора. Восторженные ссылки на него можно встретить у философа не однажды. Признавая огромный позитивный вклад Кара-Мурзы в осмысление нашего исторического наследия, с такой его оценкой данной андроповской сентенции согласиться совершенно невозможно.

Гораздо более объективно и глубоко прочувствовал суть произнесенного Андроповым И.Я. Фроянов. Давая развернутый анализ его выступления на июньском Пленуме ЦК КПСС 1983 года, историк совершенно справедливо отмечает: «Андропов, в сущности, признал, что ни он, ни его окружение не знают общества, в котором живут и работают. Признание, можно сказать, сенсационное: с 1917 года партия строила в стране социализм, объявив в начале 60-х годов на весь мир о его полной и окончательной победе, и вот теперь, в 1983 году, ее Генеральный секретарь заявляет, что современное ему общество по существу не изучено, не раскрыты его закономерности, особенно экономические, т. е. фундаментальные, и что “наш рулевой” (партия) ведет корабль в тумане, вслепую». Тем самым Андропов, по мнению Фроянова, «нанес после Хрущёва самый мощный идеологический удар, и с этим выводом невозможно не согласиться»124.

Но даже фрояновская оценка не передает всего драматизма произошедшего на пленуме. А ведь, по сути, Андропов официально отказался от марксизма-ленинизма как научной системы со всеми вытекающими отсюда последствиями, в частности, с отказом от «коммунизма как научно предсказанной цели развития СССР и всего человечества»… Мы не знаем общества, в котором живем… Это заявление равносильно тому, как если бы римский папа или московский патриарх вышли бы на площадь и заявили миллионам верующих: «Мы не знаем, есть ли Бог!»… А чему же вы заставляли поклоняться все эти годы? Это означало бы смерть христианского символа веры. Высказывание Андропова звучало более завуалированно, но означало то же самое. Вот такое наследие оставил после себя «генсек с Лубянки» в идеологии: разрушение державы начиналось при нем с разрушения ее идеологического ядра!

На фоне подобного рода «теоретических исканий» уже не кажутся такими уж странными и невинными практические шаги Андропова в идеологии, которые, с одной стороны, символически обрывали предшествующую брежневскую эпоху, а с другой стороны – открывали новую эпоху – эпоху грядущей горбачевской «гласности». О том, что делалось для решения первой задачи, подробно пишет Рой Медведев. В годы Брежнева над многими историческими событиями царила фигура умолчания. В качестве контрмеры при Андропове на страницах печати начинают появляться давно не звучавшие имена. Хрущёва, например, – впервые за 18 лет. Причем деятельность Никиты Сергеевича расценивалась весьма комплиментарно (что уже само по себе показательно). А вот имя Брежнева упоминается все реже. Андропов не решился на свой громогласный «XX съезд», но из уст его все чаще звучит завуалированная, высказанная эзоповым языком критика ушедшего из жизни предшественника и его правления. Характерный пример: 30 и 31 декабря в советской печати появилось множество статей, посвященных 60-летию СССР, а также итогам уходящего года. Но о Брежневе не было сказано ничего, даже то, что именно в 1982 году партия и советский народ потеряли такого «великого ленинца», как Леонид Ильич Брежнев. Изучение работ Брежнева было прекращено, быстро сворачивается их публикация. Словом, как отмечает Медведев, «всем становилось ясно, что “эпоха Брежнева” завершилась».

Помимо пока еще мягкого пересмотра прошлого в практическом плане предпринимаются и другие неоднозначные шаги. Так, в центральной партийной печати начинают еженедельно публиковаться отчеты о вопросах, обсуждаемых высшим органом власти в СССР, каковым являлось Политбюро ЦК КПСС, – т. е. «предается гласности» информация, которая со времен Сталина относилась к категории высших государственных секретов. Пригодилась и ведущаяся Андроповым под прикрытием борьбы с коррупцией борьба с кланами конкурентов: в прессу начинают попадать тщательно отфильтрованные сообщения о фактах разложения власти, коррупции в партии и советских органах. Информирование общественности по этим вопросам целенаправленно велось прокуратурой и КГБ. По определению современного либерального историка Р. Пихои, именно при Андропове был распахнут «информационный ящик Пандоры». Вырвавшиеся оттуда пороки и соблазны в скором времени погубят советскую идеократию. Одновременно с этим идет формирование общественного мнения, создаются механизмы обратного влияния общественности на органы власти. Без этих мероприятий последующие преобразования горбачевского времени были бы невозможны. Тем самым форсированно нагнеталась искусственная политизация советского общества. Людей, привыкших жить своими скромными бытовыми проблемами, незаметно для них втягивали в малознакомую им сферу публичной политики – шаг очень тонкий, чреватый большими потрясениями. Без должной образовательной и психологической подготовки люди оказывались в чуждой им информационной и смысловой среде, становились легкой добычей для специалистов по манипуляции сознанием и просто демагогов.

Подводя итог андроповскому правлению, Фроянов выделяет три важнейших результата его политики: «1) Андропов своими теоретическими размышлениями, посеявшими сомнения насчет успехов строительства социализма в СССР, подготовил почву для аналогичных “изысканий” Горбачева, выбросившего лозунги “больше социализма”, “больше демократии” и затеявшего поиск “социализма с человеческим лицом” или “лучшего социализма”; 2) Андропов сформулировал если не все, то многие из тех задач, к разрешению которых приступил в ходе “перестройки” Горбачев; 3) Андропов усилил Горбачева, сделав его фактически вторым человеком в партийном руководстве»125. Кто знает, как далеко бы пошла страна по намеченному для нее Андроповым пути на Голгофу, да вот только эпоха Андропова закончилась так же внезапно, как и началась. Состояние здоровья не позволило ему довести до конца свои начинания, в том числе кадровые, что уменьшило шансы созданной им команды «молодых реформаторов» по сравнению с позицией «старой гвардии». Уже с сентября 1983 года генсеку приходилось принимать важные политические решения, будучи прикованным к больничной койке. 9 февраля 1984 года он скончался.

Очередным генеральным секретарем ЦК КПСС и Председателем Президиума ВС СССР становится К.У. Черненко. Но период его правления оказался еще более коротким, чем андроповский, в силу этого политическое лицо нового советского лидера в полной мере для большинства сограждан определиться не успело. И очень жаль. Может быть, это был один из самых достойных советских лидеров послевоенных десятилетий. Вот что после Черненко писал о нем историк, в прошлом один из ключевых участников так называемой «русской партии в КПСС» С. Семанов: «Особенно тут следует сказать о Константине Устиновиче Черненко. Кажется, в ту далекую пору в русской партии к нему относились, судя по внешности: старый, невзрачный, невнятно говорящий… Теперь-то все выяснилось, образ его высветился совсем иначе. Как второстепенное, заметим, что в брежневском Политбюро он оказался единственным человеком с гуманитарным образованием (Шелепин не в счет, он был там недолго и на дела не влиял). Но главное в ином: он твердо придерживался не только советского, но и русского патриотизма, был враждебен Суслову, но особенно – русофобу Андропову. У слабохарактерного Брежнева он служил как бы противовесом им обоим. Он издалека, осторожно помогал деятелям русской партии, хотя решающего влияния в Политбюро не имел»126.

Даже при той скупости информации, которая до сих пор мешает воссоздать масштабный портрет Черненко, о некоторых приметах его недолгого правления можно говорить вполне уверенно. Так, часть авторов полагает, что Черненко свернул начатый его предшественником курс преобразований. Однако эта точка зрения грешит предвзятостью. В действительности многие полезные начинания Андропова были не только продолжены, но и ощутимо расширены. Это, в частности, касается борьбы с теневой экономикой: лишившись личной заинтересованности руководителя страны в уничтожении конкретных персоналий, она из политической кампании постепенно стала перерастать в политическую линию. То же самое касается и политики ускорения, а также многих других направлений реформ предшествующих месяцев. Более того, именно Черненко, по справедливому признанию некоторых современников тех событий, вводит в политический лексикон само слово «реформа» – до этого оно ассоциировалось с такими понятиями, как реформизм и оппортунизм, служило жупелом в советской марксистско-ленинской пропаганде. Им же в модернизованном звучании начинает употребляться слово, которое через несколько лет станет символом сделанного страной выбора: «В серьезной перестройке, – читаем мы в одном из выступлений Черненко того времени, – нуждаются система управления страной, весь наш хозяйственный механизм. Она включает в себя широкомасштабный экономический эксперимент по расширению прав и повышению ответственности предприятий». Другое дело, что при Черненко наметился отказ от некоторых мероприятий андроповского периода, способных в перспективе привести к слому советской системы. Ставка делалась на совершенствование существующей в стране социальноэкономической и политической модели, а не на ее упразднение, как это будет при Горбачеве.

Среди ключевых начинаний черненковского руководства можно выделить, скажем, борьбу за укрепление официальной марксистско-ленинской идеологии, не в андроповском, а в ортодоксальном ключе. В рамках этой кампании начинается подготовка новой программы КПСС, вместо прежней, принятой еще в годы правления Хрущёва. Была предпринята и мягкая попытка отойти от набившего оскомину определения «развитой социализм», вместо которого предполагалось говорить о переходе СССР в стадию «развивающегося социализма», впрочем, на практике эта новация граничила бы с абсурдом – столько лет вещали о развитом социализме, а теперь заговорили о развивающемся! Значит, в действительности все предшествующие годы социализм у нас был не развитой? – посмеивались иные шутники. Не обошлось при Черненко и без важных, можно сказать, знаковых, кадровых решений. В их ряду стоит восстановление летом 1984 года в партии В.М. Молотова, исключенного еще в 1962 году за т. н. «антипартийную фракционную деятельность и массовые репрессии», а на деле – за критику приятой на XXII съезде утопической программы КПСС. В партийном руководстве обсуждается вопрос о восстановлении справедливости в отношении других пострадавших при Хрущёве видных деятелей партии и Советского государства, в частности, Маленкова и Кагановича. Выступавший с этим предложением маршал Устинов заявил: «Скажу прямо, что если бы не Хрущёв, то решение об исключении этих людей принято не было бы… Ни один враг не принес столько бед, сколько принес Хрущёв своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства».

Уместно также отметить, что период правления Черненко становится временем появления последних советских проектов в области экономического и социального развития. Иные из них и сейчас поражают дерзостью и оптимизмом, а иные – своим безрассудством. Некоторые из них имели все шансы в перспективе вырасти в самые масштабные проекты за всю советскую историю, перекрывающие и целинную эпопею, и строительство БАМа, и многие другие начинания прежних лет (освоение космоса, естественно, не в счет). Так, в октябре 1984 года была предложена глобальная программа переделки природы и климата страны, имевшая не только народно-хозяйственное, но и в определенной мере важное геополитическое наполнение. Впервые подобные идеи были высказаны еще в 1868 году, но до революции их реализация была невозможна в силу ограниченности материальных ресурсов, находившихся в руках правительства и незаинтересованности в реализации крупных проектов со стороны частных инвесторов. Ситуация в корне переменилась после революции, а с 1960-х годов началась планомерная работа над программой. В своем окончательном виде она предусматривала проведение массированных мелиоративных работ: орошению и осушению подлежали миллионы гектаров земли, планировалось строительство каналов и даже переброска «части стока северных и сибирских рек, а также реки Дунай на орошение земель в центральных и южных районах страны, Зауралье и Западной Сибири». Широкие протесты экологов, любителей русской старины и некоторых писателей и общественных деятелей в условиях набиравшей обороты горбачевской «перестройки» похоронили (заслуженно или нет – это уже второй вопрос, требующий специального расследования) этот и другие широкомасштабные замыслы, оставшиеся лишь на бумаге и по сей день вызывающие различного рода дискуссии в научных кругах.

Наше путешествие на машине времени человеческой памяти подошло к своему завершению. Перед нашим вниманием прошла полная сил и жизни страна. Прошли трудности и проблемы, которые она переживала. Мы видели, что ни в экономике, ни в социальной сфере, ни в сфере духовной в СССР не существовало нерешаемых, антагонистических противоречий. Все вопросы и проблемы поддавались решению. Даже в политико-идеологической сфере имелись свои позитивные моменты, имелись точки роста и дальнейшего развития. Недостатки политического устройства СССР имели переходной, а значит – преходящий характер. Подводя баланс, мы убедились, что Советский Союз вовсе не переживал время упадка, застоя, кризиса или осени, пусть даже и золотой. Наоборот, СССР уверенно вступал в полосу своего рассвета, своего высшего могущества, если угодно – ярового весеннего цветения. Что же стало причиной той самой страшной геополитической трагедии, которую пережило мое поколение, весь советский народ?