Stabat Mommy
Шрифт:
Не то, чтоб Бо привык к одолжениям… нет, он совсем этого не любил. Никогда не просил однокурсников или ребят из съемочной группы его подбросить. Но сегодня, наверное, решился бы. Однако съемки еще шли, и выезд с парковки был пуст.
Такси Бо брать не хотел – не для того он зарабатывает деньги, чтобы на такси кататься. Проще смириться с потерей сегодняшнего учебного дня – в конце-то концов, не самый важный и главный предмет. Перетопчется.
Направляясь в сторону автобусной остановки, он заметил впереди дорогой спортивный автомобиль – их звезда, Тедео Ниши, менял машины, как перчатки, и сегодня красовался на чем-то обтекаемом, приземистом, темно-сером и блестящем. Машина была небрежно припаркована на общей стоянке, и Бо про себя удивился: надо же, звезда не затребовал себе отдельное место, а бросил свой сверкающий бриллиант под палящим солнцем. А что, если металл раскалится докрасна, и в салон невозможно будет сесть? А что, если кто-то поцарапает, выезжая с парковки, бампер или разобьет зеркало? Одна фара такой красотки стоит, наверное, как крыло Боинга. Впрочем, с учетом количества у Ниши подобного рода дорогих игрушек, поцарапают – и ладно, одной меньше, одной больше – невелика беда.
Нет, Бо не завидовал богатым людям. Он их даже немножко жалел. Ведь все они – тот же Ниши, например – заложники своих миллионов и славы. Они не могут пойти на бульвар и купить хот-дог – их моментально обступят журналисты, станут тыкать камеры им в лицо и спрашивать, почему же такой известный и состоятельный человек питается всякой дешевой дрянью? И назавтра интернет взорвется фотографиями и сплетнями: звезда обнищала! Звезда опустилась и не следит за рационом!
Нет, Бо совершенно точно не хотел никакой громкой славы. Он мечтал быть обычным танцовщиком или актером – неважно, кем получится. Кем-то среднего пошиба, чтобы иметь стабильный постоянный доход, но при этом не вызывать повышенного интереса. Бо точно знал, что с его характером и темпераментом он не справится ни с интервью, ни с любым мало-мальски значимым официальным мероприятием – слишком уж застенчивым и молчаливым он получился у маменьки. А Ниши, кажется, все это давалось легко и непринужденно, словно журналисты, интервью, вручения премий, презентации и открытия кинофестивалей были его родной стихией. Ниши с такой непринужденностью скользил в изящном смокинге на приемах, что ни одна красная дорожка не упускала возможности заполучить его персону. Броские машины, дорогие элегантные вещи, смотрящиеся на нем лучше, чем на любой модели… он был просто рожден для этого. Бо и в самом деле считал, что это тоже врожденный талант – уметь быть красивым и успешным. Ниши все это умел, сверкая улыбкой и легко отвечая на каждый заковыристый вопрос. Бо же, даже натягивая на себя брендовую шмотку, выглядел так же, как если бы нацепил обычную за три доллара из соседнего супермаркета. Он не умел выделяться из толпы, хотя все говорили, что у него симпатичная мордашка. Но Бо не умел и не хотел быть в центре внимания, притягивать к себе взгляды. Он даже плечами передернул, представив, как это невыносимо – не расслабляться ни на минуту…
Ну и пусть у него никогда не будет такой машины – гладкой, блестящей, с плавными линиями, как дельфин. Ее даже хочется погладить по боку, как настоящего, живого дельфина.
Бо поборол искушение и в самом деле погладить полированный темный бок, проходя мимо, и вдруг заметил за затемненными стеклами внутри машины человека.
На водительском месте кто-то сидел.
Бо сделал вид, что он просто прохожий, сосредоточенно изучающий асфальт под ногами, но глаза все-таки скосил: вдруг там, внутри, взломщик? Вдруг он собирается угнать этого прохладнобокого дельфина?
Но в блике окна на секунду мелькнуло лицо сидящего: это был сам Ниши. Всегда улыбающийся и сияющий, сейчас он сидел, откинувшись на спинку водительского кресла и закрыв глаза. Бо поспешно зашагал дальше: был бы конфуз, начни он гладить машину по боку или кричать: «Воры, воры!» – прямо на глазах у звездного владельца авто. А так, кажется, Ниши его не заметил.
Интересно, почему он сидит в машине, на стоянке, совсем один? Наверное, опять поцапался со своей Леди Совершенство. И в самом деле, где ему еще отдохнуть в тишине и покое, кроме как не подальше от сумасшедшей съемочной беготни? Машина – отличное место.
Сочувствуя несчастливой судьбе миллионера, Бо добрался на своих двоих до остановки автобуса и присел на выкрашенную зеленой краской лавочку. Сегодня выдался очень жаркий день, и даже металлическое сиденье казалось горячим. Бедный Ниши… сидит в закрытой машине, стоявшей на открытом солнце весь день… Вдруг ему станет там плохо? Вдруг у него тепловой удар, и он уже без сознания, а Бо прошел равнодушно мимо?
Парень терзался минут пять. Наконец, не выдержал и бегом бросился обратно к стоянке – подумаешь, всего-то десять минут быстрым шагом. Задыхаясь, Бо подскочил к дельфину и прижался носом к стеклу, чтобы рассмотреть переднее сиденье.
Но машина была уже пуста.
– Ну и отлично, значит, не придется вызывать скорую помощь, – немножко сконфуженно вслух сказал Бо, поправил рюкзак и поплелся обратно к остановке.
Глава 3. Тедео Ниши
Это было его давней проблемой: звуки.
От звуков у него дико болела голова. Просто раскалывалась на кусочки! Когда Тедео стал жить самостоятельно, он втайне от матери пошел к врачу и пожаловался, что сходит с ума от определенных звуков. Нет, не от всех, от классической музыки, например, ему хорошо и спокойно. А вот от разговаривающих по соседству людей хочется взвыть и разодрать им лица ногтями в клочья. И голова потом болит, даже таблетки не всегда помогают.
Доктор тогда покивал, поспрашивал еще, отправил его на какие-то исследования, где Тедео присоединяли проводочки к голове, и в конце концов вынес диагноз: мизофония, расстройство непереносимости определенных звуков, с последующей средневыраженной мигренью. В случае Тедео реакцию вызывали звуки человеческой речи и речитатив. Тедео, конечно, мог бы подлить масла в огонь и упомянуть, что его раздражает не только человеческая речь, но и звуки жевания, например, или сопения, или смеха… но не стал. И без того диагноз звучал достаточно серьезно…
Ему сложно было общаться с людьми, потому, что даже свой собственный голос неприятно резонировал в черепной коробке. Не так сильно, как другие, но все же. Конечно, мужчина давно привык жить с этим, и даже научился бороться – его профессия не предполагала речи. Балет – искусство молчаливое, а классическая музыка вливала в измученного Тедео целительный нектар. Как только мужчина выходил за порог театра, он закрывал уши наушниками. Отгораживался от окружающего мира, и только так спасался от плотной пелены звуков.
Друзей он выбирал исключительно по голосу и по умению молчать: из того небольшого количества людей, которые могли бы называться его друзьями, только одна Натали любила поболтать. Но и ее Тедео выбирал вовсе не по характеру или внешности, а по голосу: голос Натали был приятным, низким, глуховатым, не слишком раздражающим барабанные перепонки. К тому же, если ей не отвечать или дать понять, что устал, она умела вовремя замолкать. Ценное качество, которое и нивелировало ее многие непривлекательные черты.
Нет, он ее не любил. Совсем, ни капельки. Иногда Тедео казалось, что любить он вообще не умел: ему было все равно. Он не любил свою мать, не любил племянника, не любил ни одну из своих любовниц… впрочем, одна любовь у него все же была: музыка. Но с музыкой, понятно, с постель не ляжешь, и детей она не родит. А жаль.
Мать злилась на его постоянную молчаливость всегда, с самого детства. Она разговаривала на каких-то высоких частотах, постоянно повышала интонации, и ее быстрый стрекот заставлял мальчика вжимать голову в плечи. Желание ребенка спрятаться, закрыться в своей комнате, отгородиться от общения вызывало у матери какую-то непреходящую раздражительность, и она насильно «воспитывала коммуникабельность» в сыне: таскала на встречи с одноклассниками, тренинги, в клубы любителей риторики, домашние посиделки с кучей точно таких же непрерывно стрекочущих мамочек и их шумных деток… Тедео молча бледнел, сдерживая тошноту от головной боли, терпеливо высиживал положенные часы – и сбегал в свою комнату, поспешно затыкая уши. Сказать матери о своей «болезни» он не решался: слишком уж надуманно и несерьезно это бы прозвучало, как какая-то нелепая отмазка от навязанного общения. Нет, мать бы не поняла… проще потерпеть.
В шестнадцать лет он переселился в балетное общежитие, один, сам по себе, наперекор семье. И первое, что он сделал – старательно приклеил на стены своей комнаты тонкие панели звукоизоляции. Пришлось, конечно, потом оплатить общежитию ремонт, но это потом, спустя четыре года, а все эти четыре года он жил, словно в сказке: в относительной тишине.
Сейчас он уже научился и терпеть, и глушить головную боль таблетками. Каждую свободную минуту он сидел в наушниках, или и вовсе сбегал отсидеться где-то в тишине – в укромный угол террасы у съемочного павильона, например, где стояла симпатичная старая ширма за кадками с цветами и пальмами. Сам Тедео тоже сначала думал, что эта потрепанная ширма маскирует стену, но как-то раз, бесцельно прогуливаясь вдоль перил, все же дошел до дальнего угла, протиснулся между растений и заглянул за ширму.