Чтение онлайн

— Вовсе нет, — запротестовал он и взял ее руку.

— Но ты можешь говорить с человеком, ты знаешь? Правда?

— С кем?

— Человек, который не надо меня видеть.

Он покачал головой и умоляюще посмотрел на нее. Словно пытался заставить ее понять то, чего он был не в силах выразить словами.

— Я вообще мало разговариваю… почти ни с кем, — сказал он и снова схватил свой стакан с пивом.

— Жена? — Это слово вырвалось у Дорте, хотя Лара предупреждала ее, что это запретная тема. Но это слово было на кассетах.

Он покачал головой и допил пиво.

— Нашла другого, — со странным смешком сказал он.

Дорте промолчала, хотя все слова ей были понятны. Потом ей стало ясно, что он ждет, чтобы она что–нибудь сказала. Ей захотелось рассказать ему о Николае, который уехал из дома, чтобы выучиться на кондитера.

— Дети? — спросила она.

— Нет, к счастью! — воскликнул он так горячо, что Дорте подумала, что, наверное, все обстоит как раз наоборот.

Она посидела, ощущая пустоту, возникшую между ними, потом сказала:

— Надо ходить.

Тогда он отставил стакан и обхватил ее обеими руками. В его жесте не было угрозы, но он был неожиданным. Передумав, он опять захотел овладеть ею.

— Погладь меня! — попросил он шепотом. — Пожалуйста, погладь меня!

Сперва ей показалось, что он просит подрочить его, как иногда хотели другие. Но он положил ее руки себе на шею. Она раскрыла ладони. Прижала к его спине и стала гладить наугад. Он сразу обмяк рядом с ней. Глубоко вздохнул и крепче прижал ее к себе. Ей не было ни больно, ни противно. Но Дорте к такому не привыкла. Она продолжала гладить его, они даже перевернулись в кровати. Гладила и гладила. Низ спины, тот волосатый ландшафт, и выше, гладкую впадинку, где прятался позвоночник, и еще выше — плечи и шею. К счастью, он не был потным, как многие из ее клиентов. Потом он повернулся и лег навзничь на спину, закрыл глаза, а она все гладила его грудь, плечи, руки и шею. Медленно, раскрытыми ладонями. Наконец по его дыханию она поняла, что он спит.

Дорте осторожно встала, взяла свою одежду, сумку и прошла в ванную. Когда она вышла, он стоял у окна уже в брюках. Она надела куртку и пошла к двери. В два прыжка он оказался рядом с ней.

— Ты мне так нравишься! — сказал он и обхватил ее руками.

— Спасибо! Ты мне нравишься! — ответила она.

— Жаль, что ты такая молоденькая. — Он приподнял ее волосы.

— Это ничего.

— Мы еще встретимся? Можно вместе пообедать. Поговорить и, может быть…

— Когда?

— Я еще не знаю, когда приеду в город. Как тебя найти? Телефон?

Она помотала головой. Потом ей что–то пришло в голову. Она схватила блокнот, лежавший на тумбочке, написала «до востребования, Анне Карениной» и название улицы, где было почтовое отделение, из которого она посылала матери деньги.

— Анна Каренина? — Он удивился, словно пытался вспомнить, откуда ему известно это имя.

35

Небо обрушило на город сразу все свои запасы воды. Деревья на склоне сердито вздрагивали под порывами ветра. Все сделалось серым с зеленоватым отблеском, как будто летом. А экран телевизора, напротив, вдруг стал черным. Сколько Дорте ни нажимала на пульт дистанционного управления и на все кнопки, изображения так и не появилось. Телевизор умер!

Ей было жалко тратиться на еду, но приходилось, пока она зарабатывала деньги на билет домой. Она редко чувствовала себя голодной. По утрам ее тошнило, днем она привыкла есть мало и медленно. Но обходиться без молока она не могла.

Несмотря на Ларино утверждение, что «Анна Каренина» приносит несчастье, она достала книгу из чемодана. И пока дождь хлестал по балкону, утешалась русскими буквами, одной украденной картофелиной и тремя ломтиками старого хрустящего хлеба, у которого был вкус бетона. На третий день Анна Каренина бросилась под поезд. Но Дорте устала от книги еще задолго до этого. Она уже не знала, на чьей стороне ее симпатии. Она понимала Вронского, понимала, почему он изменил Анне. Очевидно, он никогда и не любил ее, только хотел любить. В Ларином кресле слова казались более пустыми, чем они были дома. А может быть, она просто никогда не видела взрослых, любящих друг друга, кроме своих родителей.

Ночью она проснулась от того, что ударила отца зеркалом по голове. Это так напугало ее, что она встала и повернула большое зеркало в коридоре лицом к стене. Она не помнила, за что так рассердилась на отца, и не была уверена, что ей хотелось бы это знать. Сон был даже более реальным, чем пробуждение. Она не только рассердилась на отца, но и ударила его, хотя и знала, что он уже умер.

Дорте ходила от балкона до Лариной железной кровати, даже не взглянув на часы, не зная, утро сейчас или вечер. И когда она наконец села, то вспомнила, что уже давно не отмечала крестиком прошедшие дни.

— Ты не пойдешь туда! — сказала мать и спрятала лицо в полотенце.

— Дорогая, ты все понимаешь превратно! Эта девушка — моя соотечественница, и я помогаю ей учить русский, — немного надменно ответил отец.

— Вчера сосед делал намеки. Это так унизительно…

— На что он намекал?

— На то, что ты любишь молоденьких девушек.

Отец раздраженно фыркнул, потом отложил шляпу и обнял мать. Покачал ее в своих объятиях, как качал Веру, когда та ушибалась. Мать попыталась освободиться, но было видно, что ей этого совсем не хочется.

— Правильно! Я люблю мою молодую красивую жену! И буду говорить это каждому встречному и поперечному. И соседям тоже.

— Не валяй дурака!

— Я и не валяю. Я говорю серьезно. Ты оставила все, чтобы выйти за меня замуж, а этим не шутят. Как ты могла подумать, что я когда–нибудь забуду об этой жертве?

— Мужчины такие легкомысленные…

— Ты несправедлива ко мне. Я не прощу, если ты будешь считать меня легкомысленным человеком! У тебя для этого нет никаких оснований. Ты знаешь, что до тебя я был неравнодушен только к одной женщине, но она умерла.

Мать выглянула из–за полотенца и хотела улыбнуться, но у нее получилась лишь жалкая гримаса. Никто из них не обращал внимания на то, что Вера и Дорте сидят на лестнице и слышат каждое слово.

— Что же мне теперь делать? — спросила мать и отошла к столу. Там она занялась яблоневыми ветками, которые срезала для выгонки.

— Не знаю. Но если тебе это неприятно, я лучше не буду туда ходить.

Мать с такой силой ткнула ветку в тонкую вазу, что удивительно, как стекло не треснуло.

— Все поймут, что это из–за твоей ревнивой и несносной жены.

— Поймут или нет, к делу не относится. А вот твои чувства касаются меня весьма близко.

— Ты считаешь меня дурой?

— Нет! Но я понимаю, что ты не доверяешь моей любви.

— Думаешь, мы стоим друг друга? — спросила мать, безуспешно разглаживая скатерть обеими руками.

— Нет! Ты гораздо лучше. Просто у меня хорошо подвешен язык.

— Посмотри! Из почек капает нектар, хотя они еще не раскрылись, — мечтательно сказала мать и взяла ветку. Потом она закрыла глаза и сунула палец в рот.