Чтение онлайн

— Этого я уже никогда не узнаю. Мы оба были сумасшедшие. Но я влиял на нее.

— От мамы как будто осталась половина в то утро, когда ты… Если любовь такова, что от человека остается только половина, когда другой умирает, то не знаю, способна ли я любить. Для Веры это уж точно невозможно. Она никогда не отдаст половину себя никому другому.

Отец улыбнулся и наконец похлопал ее по руке.

— Ты ошибаешься. От человека остается половина не тогда, когда другой умирает.

— Нет?

— Половина человека — это тот, кто никогда никого не любил.

Дорте задумалась над его словами, потом спросила:

— Как думаешь, может, моя правильная половина осталась с Николаем? Та, которая не шлюха? И я найду ее там, когда вернусь домой?

— Я в этом не сомневаюсь! А если Николай не поймет этого, то ты встретишь другого. Ты не виновата в чужих грехах.

— Но для мамы–то я уже навсегда буду опозоренной.

К счастью, отец ответил не сразу, он глубоко задумался, иначе она решила бы, что он просто хочет ее утешить.

— Ты помнишь: когда она вернулась домой после похорон бабушки, я спросил у нее, может ли она плакать. «Любая река может пересохнуть», — ответила твоя мама.

— Да. И еще она сказала: «Трудно любить того, кто сам себя ненавидит», — прибавила Дорте.

— Точно! И когда ты теперь вернешься домой, а это уже скоро, она безусловно подумает так я не могу ненавидеть Дорте, хотя я и не сумела ее защитить. Я должна идти дальше вместе с нею.

Поезд сбавил ход и медленно подошел к станции. Дорте закрыла глаза, прислонилась к отцу и пыталась по звукам понять, что происходит. Двери то открывались, то закрывались. Люди входили и выходили. Переставляли багаж и тихо переговаривались между собой. Кажется, их было не много. Наконец кто–то кашлянул у нее над ухом.

— По–моему, ты сидишь на моем месте, но это не важно, если я смогу занять твое.

Дорте открыла глаза и увидела мужчину, ставившего свою сумку на полку рядом с коробкой, в которой лежал прощальный подарок Лары — фонтан с Белоснежкой. Лара проводила ее на вокзал и посидела в вагоне до отхода поезда. И все. Это было в ее духе.

У мужчины были светлые густые волосы, свисавшие на одну сторону, как грива у лошади. Он взглянул на Дорте, улыбнулся и сел туда, где сидел отец. Вскоре он углубился в газету, а поезд отошел от перрона.

Дорте достала свои бутерброды и начала есть; посмотрев на него поверх газеты, она тоже улыбнулась. Он сложил газету, принес кофе и достал большую плитку шоколада. Некоторое время они ели молча, глядя в окно.

— Ты едешь в Осло или дальше? — вдруг спросил он, повернувшись к ней.

— В Осло, — ответила она.

Он произнес несколько длинных фраз, смысла которых она не уловила. Глотнув воздуха, она кашлянула и попыталась извинить себя тем, что плохо знает норвежский. Однако он все–таки понял, что она приехала из Литвы и никогда раньше не бывала в Осло. Что она уже несколько месяцев учит норвежский, но у нее не было времени, чтобы упражняться столько, сколько нужно. Когда он спросил, чем же она занималась, что была так занята, она скрестила пальцы на бутылке с тепловатой водой и сделала вид, что не может найти подходящих норвежских слов. А на его вопрос, что она будет делать в Осло, она, немного волнуясь, ответила, что будет работать в закусочной.

— А я работаю в газете. — Он засмеялся и поднял газету.

— Писать?

— Да, я журналист, — сказал он и прибавил много слов, которых Дорте не поняла. Она только кивнула и снова стала глядеть в окно.

— Ты давно в Норвегии? — спросил он, помолчав.

— Нет. Недавно.

— И где же ты будешь жить в Осло?

— У одного друга, — ответила она и назвала адрес, который Лара заставила ее выучить наизусть. И тут же раскаялась — нельзя быть такой откровенной с чужим человеком. Поправив рукава джемпера, она почувствовала, что вспотела. Что–то в его взгляде сказало ей, что он понимает все, чего она недоговаривает.

— Это лучший район в Осло, я тоже живу там, — сказал он, достал остаток шоколада и предложил Дорте.

— Спасибо! — Она отломила кусочек. Он заставил ее отломить кусок побольше, доел остаток, скомкал обертку и сунул себе в карман. Словно нечаянно найдя там визитную карточку, он протянул ее Дорте.

— На тот случай, если тебе понадобится друг, который знает город, — улыбнулся он. Один уголок рта у него стал глубже, и на щеке появилась ямочка. Странно было видеть ямочку у мужчины, хотя она и была у него только на одной щеке.

— Спасибо! — Дорте протянула ему руку.

Сперва он с удивлением взглянул на нее, а потом пожал ей руку.

— Не стоит благодарности! Мы можем вместе поехать домой на такси, если тебя никто не встретит.

— Друг встретить меня, — быстро сказала она.

— Хорошо, и, пожалуйста, позвони мне. Можешь не беспокоиться, я не явлюсь к тебе без предупреждения, хотя я примерно представляю себе, где ты будешь жить, — прибавил он, и опять у него на щеке появилась ямочка.

Дорте взглянула на карточку, прежде чем убрать ее в сумку. «Улав Стейнбакк–Эриксен».

— Там указаны два телефона. Можешь звонить по обоим, но один — это на работе.

— У меня нет телефон.

Он опять с удивлением посмотрел на нее, но быстро отвел глаза.

— Понимаю–понимаю. С мобильником удобно, но без него, конечно, спокойнее. В городе их полно. Люди ходят и как будто говорят вслух сами с собой, как дурачки.

— Стоить много денег?

— Нет, только если ты будешь много звонить. У тебя никогда не было телефона?

Дорте помотала головой, и он перестал ее расспрашивать. Вскоре он скрестил на груди руки и закрыл глаза. Он был вовсе не старый, как ей сперва показалось. С закрытыми глазами он выглядел почти таким же юным, как Николай. Рот у него был как у девушки, а профиль — словно с римской монеты.

Она достала плеер и вставила в уши наушники. Бах заставил ее задуматься о душе Тома. Но потом она вообразила, что поезд везет ее домой, в Литву. По осенней земле, через горы и озера, а она продолжает говорить с отцом о том, о чем они раньше поговорить не успели. И рядом с ней сидит человек, который и не собирается ее покупать.

Должно быть, Дорте задремала, но, ощутив на себе взгляд соседа, она мигом проснулась. Их глаза встретились, и она увидела на его лице мягкое, смущенное выражение, словно внезапно проснулся он, а не она.

— Что ты слушаешь?

— О, извинить! Бах. Я мешать вам?

— Нет, нисколько. Я предпочитаю джаз, но Бах тоже неплохо.

44

— Я тебя не забыл, куколка! — сказал Артур и толкнул ее в бок. — Почему ты сказала, что тебя зовут Анна? Дорте куда красивее. Редкое имя.

Дорте не ответила. Он был какой–то другой, совсем не тот, каким она его помнила. Глаза его, на секунду задержавшись на ней, снова убегали в сторону. Но он не был раздраженным, чего она опасалась, только неловким. Часто прищуривался, отчего казалось, будто он ее оценивает. Складка в уголках рта, своего рода улыбка, то пропадала, то возвращалась. Темные, подстриженные ежиком волосы отросли, и теперь зачесаны набок. Мышцы на руках были больше, чем ей казалось раньше. Словно кто–то надул их, не сообразуясь с тем, пропорциональны ли они нижней половине туловища.