Чтение онлайн

В 1949 г. холодная война в Европе стала позиционной; в Азии, где ситуация оказалась более динамичной, она была скорее маневренной. Сталин после второй мировой войны не вдохновлял китайских коммунистов на скорую революцию. «Я не верю, что китайские коммунисты смогут победить, — говорил он Булганину и югославским коммунистическим лидерам в феврале 1948 г. — Я уверен, что американцы сделали бы все, чтобы подавить восстание»{1460}. Мао игнорировал совет Сталина договориться с Чан Кайши. И когда Лю Шаоци прибыл в Москву в июле 1949 г., Сталин произнес нечто похожее на извинение. «Он недооценил потенциала китайской революции, — вспоминал переводчик Лю Шаоци. — Он не думал, что мы можем сравняться с хорошо экипированной многомиллионной армией Чан Кайши, опирающейся на поддержку США, тогда как Советский Союз не был в состоянии помочь нам. Вот почему он не был согласен с политикой, которая вела к войне»{1461}.

Сталин предчувствовал, что успех коммунистов в Китае привел бы к стратегическому сдвигу большого масштаба; вот почему он ожидал американского вторжения. В мае 1948 г. он сказал И. Ковалеву: «Если социализм победит и в Китае и наши страны пойдут одним путем, то победу социализма в мире можно считать обеспеченной. Нам не будут угрожать никакие случайности»{1462}. Китайско-советский союз был бы непобедим. Но условие, звучащее в сталинском замечании — «если… наши страны пойдут одним путем» — было решающим. Сталин не думал, что китайско-советские отношения будут гладкими, если коммунисты окажутся у власти. Его отношения с китайским партийным руководством не были простыми, ведь Мао стал лидером партии, победив в 1930-е годы ставленников Сталина{1463}. Сталинское замечание Ковалеву было сделано за месяц до исключения Югославии из Коминформа, а в декабре 1948 г., когда Ковалев вернулся в Москву с отчетом о ситуации в Корее, Сталин спросил о китайском отношении к югославскому вопросу: какую сторону они поддержат?{1464}

Летом 1949 г. Сталина еще беспокоила угроза американской интервенции. Народно-освободительная армия (НОА) переправилась через р. Янцзы в апреле 1949 г. и, быстро продвигаясь, занимала южные провинции страны. В телеграмме китайским лидерам в июне 1949 г. Сталин выразил опасение в связи с возможным американским вторжением. Хотя китайские коммунисты сражались великолепно, кампания еще не была закончена. «Англо-франко-американцы» боялись, что приближение НОА к границам соседних стран может создать революционную ситуацию в этих странах и на островах, оккупированных Чан Кайши. От империалистов можно было ждать чего угодно — от блокады до развязывания войны с Китаем. Особая опасность состояла в том, заметил Сталин, что англо-американские войска могут высадиться в тылу главных сил НОА, которые двигались на юг. Он рекомендовал китайцам очень тщательно подготовить свою кампанию в приграничных районах {1465} . [329]

В своих разговорах с Лю Шаоци в июле и августе 1949 г. Сталин был очень осторожен. Он поддерживал стремление китайских коммунистов возглавить революционное движение в Азии [330] . «Центр революции сместился в Китай и Восточную Азию… Но в то же время я настаиваю, что ответственность, возложенная на ваши плечи, возросла. Вы должны выполнить свой долг в отношении революций на Востоке» {1466} . Вдохновленный сталинскими словами, Лю Шаоци заявил, что он высказал эту идею самым решительным образом в ноябре 1949 г. на профсоюзной конференции в Пекине. Лю Шаоци ранее утверждал, что Китай обеспечит идеологическое руководство антиимпериалистическими революциями на Востоке. «Путь, которым шел китайский народ, — сказал он, — есть путь, по которому должны пойти народы многих колониальных и полуколониальных стран» {1467} .

Сталин осторожно отнесся к китайской революции и избегал партизанщины в Европе. Сейчас, однако, он побуждал китайских коммунистов поддержать революцию в Азии. Почему? Не потому ли, как думали многие на Западе, что советская внешняя политика стала более активной с того момента, когда Советский Союз стал обладателем атомной бомбы? [331] Но сталинское замечание в разговоре с Лю Шаоци — это еще до проведения советских испытаний; и в любом случае реакция Сталина на испытание заключалась в признании, что мир стал более враждебным, а отнюдь не более расположенным к советской экспансии. Сталинское замечание легче понять в контексте всей его азиатской стратегии. Когда Лю Шаоци спросил, должен ли Китай присоединиться к Коминформу, Сталин ответил, что ситуация в Китае отличается от восточноевропейской. Возможна, сказал он, организация союза восточноазиатских коммунистических партий с участием китайской и советской партий {1468} .

Сталин, очевидно, считал, что в Азии и Европе нужно проводить различную политику. Он вполне мог рассчитывать на лучшие перспективы укрепить свое влияние в Азии, где все еще находилось в движении и быстро изменялось, чем в Европе, уже явно разделенной на две части. Он мог также надеяться, что с помощью революций в Малайе и Индокитае Китай свяжет британские и французские силы, тем самым замедлив укрепление сил НАТО в Европе {1469} . Возможно, однако, что главной целью Сталина, вдохновлявшего китайскую поддержку азиатской революции, было втянуть Китай в конфликт с Соединенными Штатами, предвосхитив сближение Китая с Западом. При этом Сталин старался обеспечить прочный союз с Китаем, что представляло, с его точки зрения, главную перемену в стратегическом равновесии. Летом 1949 г. Мао буквально из кожи вот лез, чтобы доказать, что Китай твердо принадлежит к советскому лагерю {1470} . [332] Но Сталин продолжал сохранять дистанцию, понимая, что Китай слишком велик и независим, чтобы подчинить его своему влиянию в той же степени, что и страны Восточной Европы. Конфликт между Китаем и Соединенными Штатами — особенно если бы Соединенные Штаты решили связать себя с националистами на Тайване, который коммунисты считали неотъемлемой частью Китая — не оставил бы Китаю другого выхода, как броситься в объятия Советского Союза {1471} .

16 декабря 1949 г. Мао прибыл поездом в Москву с визитом к Сталину и оставался в Советском Союзе до 17 февраля. Этот визит был странным, хотя и ярким событием{1472}. Оба вождя явно желали союза, но опасались друг друга. Сталин был не уверен в намерениях Мао и хотел привязать новый Китай к Советскому Союзу; Мао подозревал, что Сталин не считает Китай равным партнером{1473}. Сталин не приехал на вокзал встречать Мао. В первый же вечер после разговора со Сталиным Мао оставили в фактической изоляции на даче под Москвой. Однако в конце концов ситуация улучшилась, и они согласились заключить новый союз. Чжоу Эньлай, китайский премьер, прибыл в Москву 20 января для переговоров по пунктам договора, который был подписан 14 февраля 1950 г. Чжоу Эньлаем и Вышинским. Договор включал большое число секретных соглашений, направленных на сохранение большей части приобретений, сделанных Сталиным в августе 1945 г.

Новый договор заменил тот, который Сталин заключил с националистическим Китаем в августе 1945 г. Как и прежде, оба правительства стремились противодействовать повторению агрессии со стороны Японии или любого государства, поддерживающего Японию. В договоре говорилось, что если на Китай или Советский Союз нападет Япония или ее союзник, то другая страна «немедленно окажет военную или другую помощь всеми имеющимися в ее распоряжении средствами». Это слова, подразумевающие ядерное оружие, были добавлены после больших споров по настоянию Чжоу Эньлая{1474}. Упоминание Японии было взято из августовского соглашения 1945 г. Однако роль Японии теперь была другой. Подобно Западной Германии, она стала союзником Соединенных Штатов. Суслов в ноябре 1949 г. заявил, что Соединенные Штаты превратили Японию в плацдарм для войны против Советского Союза и Китая{1475}. В январе 1950 г. газета «Правда» из речи государственного секретаря Дина Ачесона сделала вывод о том, что «американские империалисты обосновались в Японии и не имеют желания покинуть ее»{1476}. В том же месяце Сталин подтолкнул японскую коммунистическую партию к принятию более воинственной позиции по отношению к оккупационным силам США{1477}.

Советско-китайский союз стал ступенькой к корейской войне — самому серьезному кризису первого [333] послевоенного десятилетия. В то время на Западе было широко распространено мнение, что Сталин, которому придало храбрости первое советское испытание атомной бомбы, дал указание Северной Корее напасть на Южную.

Позднее некоторые историки утверждали, что Сталин мог и не знать о решении Северной Кореи объединить страну силой. Эта проблема является определяющей для понимания политики Сталина в последние годы его жизни, в особенности его отношения к войне и миру {1478}– [334]

Корейский полуостров в 1945 г. был оккупирован советскими и американскими войсками. В 1948 г. к северу от 38-й параллели, в области, занимаемой советскими войсками, была провозглашена Корейская Народно-Демократическая Республика; на юге была образована Республика Корея. Когда советские и американские войска ушли, они оставили два режима, каждый из которых желал объединить страну под своим собственным управлением. Ким Ир Сен, коммунистический вождь Северной Кореи, превратил Корейскую народную армию (КНА) в силу, намного превосходившую по численности и оснащению южнокорейскую армию. Ким считал, что Соединенные Штаты не вступят в войну из-за Южной Кореи, и домогался согласия Сталина и Мао на объединение страны силой оружия{1479}. Он впервые поднял этот вопрос во время визита в Москву в марте 1949 г.{1480}

Сталин настороженно отнесся к идее Ким Ир Сена, но он не отклонил ее в принципе. «Такое большое дело в отношении Южной Кореи… нуждается в большой подготовке», — сказал он ему{1481}. И только когда в марте — апреле 1950 г. Ким Ир Сен прибыл в Москву, Сталин окончательно «дал добро»{1482}. Теперь его, очевидно, убедил аргумент Ким Ир Сена, что режим Южной Кореи лопнет при первом же толчке и что на юге тоже будет установлена «народная власть», как это произошло на севере{1483}. По Хрущеву, Сталин и Ким Ир Сен «склонились к тому, что если это быстро будет сделано (Ким Ир Сен был уверен, что это будет сделано быстро), то вмешательство США можно будет исключить»{1484}. Мао присоединился к этому мнению. Когда Ким Ир Сен посетил Пекин в мае 1950 г., Мао выразил уверенность в том, что американцы не станут ввязываться в войну «из-за такой маленькой территории, как Корея»{1485}. Соединенные Штаты будут смотреть на это, как на внутренний конфликт, который должен быть улажен самими корейцами{1486}.