Сталин и писатели Книга первая
Шрифт:
…Была в нем и другая черта, — это способность подстрекать других, а самому оставаться в стороне.
Если бы не набор и таких, малопривлекательных черт, на которые Семен Верещак, рисуя портрет своего знаменитого сокамерника, тоже не поскупился, читая эти воспоминания о молодом Сталине, я бы, ей-богу, не мог отделаться от мысли, что автор их — «наш человек в Гаване». (А в том, что в каждом белоэмигрантском издании такой «наш человек» наверняка был, можно не сомневаться.)
В том, как ловко Демьян использовал в своих целях эти воспоминания С. Верещака, была и еще одна маленькая странность.
Статья «Сталин в тюрьме» в парижской газете «Дни», как уже было сказано, появилась 22 января. А ответ на нее Демьяна был напечатан в «Известиях» 7 февраля. То есть всего две недели спустя.
Если бы дело происходило не в Советском Союзе, а в какой-нибудь европейской стране, это было бы совершенно нормально. Но «в условиях нашего климата»…
Я живо представил себе такую картинку.
Идет Демьян по Москве, скажем, по какой-нибудь там Тверской, в один из последних дней января 1928 года. Мороз и солнце, день чудесный. И настроение у Демьяна чудесное. И вот подходит он к газетному киоску, и среди множества других газет — глядь! — лежит газета «Дни», издаваемая в городе Париже Александром Федоровичем Керенским. Демьян, ясное дело, заинтересовался. Дай, думает, куплю. Интересно же, чего они, сволочи, там про нас пишут!
И купил! И прочел! И тут же сел за свой старенький «Ундервуд»…
Не скрою, сперва я засомневался. Черт его знает! Может быть, в конце 20-х годов парижскую эмигрантскую газету и в самом деле можно было вот так вот запросто купить в московском газетном киоске? Но довольно быстро установил, что газету эту со статьей Верещака Демьян получил другим способом. В порядке, так сказать, особой льготы, полагающейся ему по штату:
Демьян Бедный.
Москва, Кремль. апреля 22,1932 г.
В СЕКРЕТАРИАТ ЦК ВКП(б)
Уважаемые товарищи,
В моей газетной продукции, как это легко установить, темы так называемые «белогвардейские» занимали всегда весьма и весьма видное место. Внимательный читатель белогвардейских газет, я систематизировал материал и нередко давал большие сводные фельетоны о белогвардейских делах-делишках, чаяниях и упованиях. Недавним распоряжением Сектора печати я включен в число лиц, которым доставка белых газет ни к чему. Это распоряжение начисто обрывает у меня возможность продолжать работу по линии схваток с белой эмигрантской прессой. Нужно ли это? Не следовало ли, наоборот, максимально снабжать меня материалом, который и без того ограничивался только «Возрождением», «Последними новостями» и «Социалистическим вестником»?
Прошу о рассмотрении означенного недоразумения.
С товарищеским приветом.
Д. БЕДНЫЙ
В указанной книге к этой публикации сделаны такие примечания:
1. Распоряжение сектора печати последовало после решения Секретариата ЦК ВКП(б) 15 марта 1931 г. «О выписке, пользовании и хранении белоэмигрантской периодической литературы», в котором утверждался список лиц, получающих эти издания. Эмигрантские газеты и журналы были приравнены к секретным документам ЦК.
2. Согласно беспротокольному постановлению ЦК ВКП(б) 6 января 1930 г. Д. Бедному было разрешено выписывать на 1930 г. следующие издания: «Руль», «Последние новости», «Дни», «Возрождение», «Социалистический вестник», «Воля России».
Так что и в 1928 году газета Керенского «Дни», быть может, тоже входила в круг «белоэмигрантских» изданий, которые ему позволено было выписывать. А может быть — кто знает? — именно этот номер ему подкинули, как представляющий особый интерес для целей контрпропаганды? Все-таки уж очень быстрой по нашим российским темпам была в этот раз его реакция.
Но, в конце концов, так ли уж важно, кем был на самом деле этот Семен Верещак и как попала к Демьяну его статья? Важно то, как он, Демьян, эту статью использовал.
А использовал он ее по полной программе.
В «Известиях» этот демьяновский фельетон занял почти целый подвал.
Открывался он стихотворным (раешным) текстом самого Демьяна:
У Саши Керенского и его политической родни Есть в Париже белая газета «Дни». Газета зарубежная, К большевикам не больно нежная. Было б неслыханное диво, Если б в ней писалось о большевиках правдиво. Но… сила большевистской правды такова, Что, сколь она врагами ни закрывается, И сквозь вражеские слова Иной раз эта правда прорывается. Привожу последний пример. В «Днях» (22, 23.01 с.г.) намедни некий бывший эс-эр, Семен Верещак по прозванию, Попробовал товарища Сталина предать ошельмованию: «Я, — разбахвалился эс-эровский Семен, — Знаю сего большевистского имя-река С давних-предавних времен. (Двадцать лет — это ж нынче два века!) Я о нем столько свидетельств приведу, Его прозвище подпольное — Коба. Мы с ним в 1908 году В Бакинской тюрьме очутились оба. Я его знаю насквозь. Хоть мы шли политически врозь, Мы встречались на общих «пересылках и этапах», У жандармов очутившись в лапах». — — — — Семен Верещак нынче в белой эмиграции. Ему не по сердцу большевистские «операции». В частности, у этого представителя «демократии» Нету к Сталину ни малейшей симпатии. Ему не нравится — ни сталинский нос, Ни цвет сталинских волос, Ни сталинский голос — ни единого витка! — Ни сталинская походка. Но… дадим лучше слово Самому Верещаку, Каким он рисует Сталина былого В ТЮРЕМНОЙ КАМЕРЕ В БАКУ.И далее идет довольно большой фрагмент из статьи Верещака. Даже не фрагмент, а выборка, состоящая из нескольких фрагментов. Разумеется, отобраны они так, что Сталин в них предстает в облике того романтического героя, каким годы спустя его стали изображать советские художники, в совершенстве овладевшие методом социалистического реализма.
Всю эту выборку, составленную, надо сказать, довольно ловко, я тут приводить не стану. А процитирую из нее только один эпизод, с легкой руки Демьяна впоследствии ставший хрестоматийным:
В синей сатиновой косоворотке, с открытым воротом, без пояса и головного убора, с перекинутым через плечо башлыком, всегда с книжкой…
Когда в 1909 году, на первый день Пасхи, первая рота Сальянского полка пропускала через строй, избивая весь политический корпус, Коба шел, не сгибая головы под ударами прикладов, с книжкой в руках.
Далее следовал довольно эффектный стихотворный комментарий Демьяна:
Вот посмотрите-ка! Как оскандалилась вражеская критика, Сталин — не эсеровского романа герой, Но правда любые прорывает плотины. Разве «сталинское прохождение сквозь строй» Не сюжет для героической картины?! Обращаюсь к писателям, особенно к тем, Что танцуют на обывательско-мещанском канате: Вы не имеете героических тем? Нате!Честно говоря, эта нарисованная Верещаком и подхваченная Демьяном картина поначалу показалась мне не слишком правдоподобной. С чего бы это, подумал я, рота солдат станет избивать, пропуская сквозь строй, весь корпус политических заключенных! Да еще — на первый день Пасхи!
И само это избиение, и в особенности Коба, идущий сквозь строй с книжкой в руках, — уж очень все это выглядело литературно. Я бы даже сказал — театрально.
Это еще больше укрепило мои подозрения насчет того, что автор этих воспоминаний — «наш человек в Гаване». Но, заглянув в первый том книги Троцкого о Сталине, я не без удивления там прочел:
Московский «историк» Ярославский пересказывает Верещака: «Сталин проходил сквозь строй солдат, читая Маркса». Имя Маркса здесь привлечено по той же причине, по которой в руке Богородицы оказывается роза. Вся советская историография состоит из таких роз. Коба с «Марксом» под прикладами стал предметом советской науки, прозы и поэзии. Между тем такое поведение не имело в себе ничего исключительного. Тюремные избиения, как и тюремный героизм, стояли в порядке дня.