Сталин и писатели Книга вторая
Шрифт:
_________________
А если когда-нибудь в этой стране Воздвигнуть задумают памятник мне, Согласье на это даю торжество, Но только с условьем — не ставить его Ни около моря, где я родилась: Последняя с морем разорвана связь, Ни в царском саду у заветного пня, Где тень безутешная ищет меня, А здесь, где стояла я триста часов И где для меня не открыли засов. Затем, что и в смерти блаженной боюсь Забыть громыхание черных марусь, Забыть, как постылая хлюпала дверь И выла старуха, как раненый зверь. Стрелецкая луна. Замоскворечье. Ночь. Как крестный ход идут часы Страстной Недели… Я вижу страшный сон. Неужто в самом деле Никто, никто, никто не может мне помочь?В Кремле не надо жить, — Преображенец прав, Там зверства древнего еще кишат микробы: Бориса дикий страх, и всех Иванов злобы, И Самозванца спесь взамен народных прав.За такую скоморошину, Откровенно говоря, Мне свинцовую горошину Ждать бы от секретаря._________________
Показать бы тебе, насмешнице И любимице всех друзей, Царскосельской веселой грешнице, Что случится с жизнью твоей — Как трехсотая с передачею, Под Крестами будешь стоять И своей слезою горячею Новогодний лед прожигать._________________
Меня, как реку,Жестокая эпоха повернула.Мне подменили жизнь, в другое русло,Мимо другого потекла она.И я своих не знаю берегов.О! как я много зрелищ пропустила.И занавес вздымался без меняИ так же падал. Сколько я друзейСвоих ни разу в жизни не встречала.О, сколько очертаний городовИз глаз моих могли бы вызвать слезы…Я сделала, пожалуй, все, что можно… Я не в свою, увы, могилу лягу. Но иногда весенний шалый ветер, Иль сочетанье слов в случайной книге, Или улыбка чья-то вдруг потянут Меня в несостоявшуюся жизнь.В таком году произошло бы то-то, А в этом — это: ездить, видеть, думать, И вспоминать и в новую любовь Входить как в зеркало…Но если бы оттуда посмотрела Я на свою теперешнюю жизнь, Я б умерла от зависти. Под узорной скатертью Не видать стола. Я стихам не матерью, Мачехой была. Эх! — бумага белая, Строчек ровный ряд, Сколько раз глядела я, Как они горят, Сплетней изувечены, Биты кистенем. Мечены, мечены Каторжным клеймом._________________
Хвалы эти мне не по чину, И Сафо совсем ни при чем. Я знаю другую причину, О ней мы с тобой не прочтем. Пусть кто-то спасается бегством, Другие кивают из ниш, Стихи эти были с подтекстом Таким, что как в бездну глядишь. Из-под каких развалин говорю, Из-под какого я кричу обвала, Как в негашеной извести горю Под сводами зловонного подвала.Это и не старо и не ново, Ничего нет сказочного тут. Как Отрепьева и Пугачева, Так меня тринадцать лет клянут.Неуклонно, тупо и жестоко И неодолимо, как гранит, От Либавы до Владивостока Грозная анафема гудит. Другие уводят любимых, Я с завистью вслед не гляжу. Одна на скамье подсудимых Я скоро полвека сижу.Вокруг пререканья и давка И приторный запах чернил. Такое придумывал Кафка И Чарли изобразил.И там в совещаниях важных, Как в цепких объятиях сна, Все три поколенья присяжных Решили — виновна она.Меняются лица конвоя, В инфаркте шестой прокурор, А где-то чернеет от зноя Огромный небесный простор.И полное прелести лето Гуляет на том берегу, Я это блаженное «где-то» Представить себе не могу.Я глохну от зычных проклятий, Я ватник сносила дотла. Неужто я всех виноватей На этой планете была? Так не зря мы вместе бедовали, Даже без надежды раз вздохнуть, — Присягнули — проголосовали И спокойно продолжали путь.Не за то, что чистой я осталась, Словно перед Господом свеча, Вместе с ними я в ногах валялась У кровавой куклы палача.Нет, и не под чуждым небосводом И не под защитой чуждых крыл, Я была тогда с моим народом Там, где мой народ, к несчастью, был.Вот такой злой, каторжной, окаянной — была ее долгая жизнь. И на каждом роковом ее повороте она повторяет одно и то же:
Ничего, ведь я была готова… Я давно предчувствовала это… Пусть кто-то спасается бегством…Другие уводят любимых,Я с завистью вслед не гляжу…Пусть так, без палача и плахи Поэту на земле не быть…Ни на секунду не забывает она, что все, что ей довелось пережить, было не злой насмешкой судьбы, а результатом ее сознательного выбора. И ни разу не пожалела она о том, что сделала такой выбор. А однажды, представив, что жизнь ее могла быть совсем другой, и мысленно вообразив себя живущей той, спокойной, благополучной, счастливой и радостной жизнью, сказала даже, что, взглянув оттуда на эту свою, — окаянную и каторжную, — умерла бы от зависти.
Все обозначенные мною тут вехи главного ее лирического сюжета (а также многие другие, в этот мой перечень не попавшие), как расширяющаяся Вселенная, вырастают из одной точки. Этой точкой было ее стихотворение 1922 года, строкой из которого я озаглавил этот сюжет. Вернее, даже не все стихотворение, а только вот это четверостишие:
А здесь, в глухом чаду пожара Остаток юности губя, Мы ни единого удара Не отклонили от себя.Но тогда, в 1922-м, она, конечно, не знала, КАКИЕ это будут удары. В самом страшном сне не могла ей тогда привидеться даже малая толика того, что потом ей пришлось перенести.
Сюжет второй
«ДОЧЬ ВОЖДЯ МОИ ЧИТАЛА КНИГИ…»
Эта строка — из «Лирического отступления седьмой элегии» (1958 год).
Весь фрагмент, из которого я ее выхватил, выглядит так:
А я сижу — опять слюну глотаю От голода. — А рупор говорит. Я узнаю, какой была я скверной В таком году, как после становилась Еще ужасней…Как в тридцать лет считалась стариком, а в тридцать пять обманами и лестью кого-то я в Москве уговорила прийти послушать мой унылый бред, как дочь вождя мои читала книги и как отец был горько поражен.