Чтение онлайн

Не помню точно, что именно на этой стадии «допроса» говорил Берия и как я формулировал свои ответы, но суть была все та же: меня обвиняли в государственной измене, а я решительно отрицал свою виновность в каких бы то ни было преступлениях. Убедившись, что у меня «замедленная реакция» на примененные ко мне «возбудители», Берия поднялся с места и приказал мне лечь на пол. Уже плохо понимая, что со мной происходит, я опустился на пол. В этом выразилась двойственность в моем состоянии, о которой я уже упомянул: внутреннюю стойкость я сохранил, но в поведении появился автоматизм. Я лег на спину. «Не так!» – сказал нетерпеливо кандидат в члены Политбюро Л.П. Берия. Я лег ногами к письменному столу наркома. «Не так», – повторил Берия. Я лег головой к столу. Моя непонятливость раздражала, а может быть, и смутила Берию. Он приказал своим подручным меня перевернуть и вообще подготовить для следующего номера задуманной программы. Когда палачи (их уже было несколько) принялись за дело, Берия сказал: «Следов не оставляйте!» Если это был действительно приказ подручным, то можно высказать предположение, что у Берии были далеко идущие планы в отношении меня.

Довольно странный, согласитесь, отрывок. В самом деле, как же можно это совместить – «вдвоем обрабатывали мою голову, так боксеры работают с подвешенным кожаным мячом» и «Следов не оставляйте!»? Как мог чиновник-интеллигент видеть спокойно сидящего Берию, когда два чекиста-костолома били его по голове? Как понять «довольно долго», если три-четыре прицельных удара могут сделать человека инвалидом, а то и убить? Здесь, очевидно, автор судит по голливудским фильмам, где «удары следуют один за другим», а следов не остается и никто не падает. Представляете, что на самом деле станет с головой, если такой лось, как Кобулов, ударит по ней хотя бы два-три раза? И что станет с руками Кобулова, да и любого другого чекиста, если он примется лупить подследственных по голове кулаками ? Видимо, автор не знает, что это элементарно больно. Почему возникает необходимость сочинять подобные басни? Да потому, что подлинных историй, описывающих все эти ужасы, – нет ! Вот еще достаточно характерный пример, рисующий ад «сталинских застенков»:

Иванов-Разумник сообщает о варианте этого метода: поставив молодого Лордкипанидзе на колени, следователь измочился ему в лицо! И что же? Не взятый ничем другим, Лордкипанидзе был этим сломлен. Значит, и на гордых хорошо действует…

Возмутительно, не правда ли? Просто дикость. Так и хочется ненавидеть Родину. Ничего удивительного, для этого и написано, ибо Иванов-Разумник, на которого сплошь и рядом ссылаются сегодня либералы, – это гнусная вошь, предатель, лизавший сапоги немцам из СД и еще в 1941 году начавший строчить для них антисоветские, антирусские и антиеврейские статейки, свивший гнездовье на боли и страданиях вскормившей его Родины. Этот «интеллигент с тонкими пальцами» выполз на свет божий, едва немцы вошли в Ленинградскую область, и пока дети в Ленинграде умирали от голода, этот бегал от гестапо к СД, подлизываясь к новым хозяевам с такими вот рассказами.

Не было у НКВД никакой необходимости в пытках, избиениях, отрезаниях ушей, сажаниях на кол, сдираниях кожи и половых извращениях.

Все эти рассказы о том, как интеллигенты-чиновники терпели пытки, – это чушь. Только очень малая часть людей вообще может противостоять избиениям и пыткам. Только когда по особо важному делу следствие сталкивалось с незаурядной стойкостью подследственного, его исключительными моральными качествами, только тогда оно шло на избиения. Между тем людей, обладавших такими качествами, были единицы, в основном среди военных. Какая была необходимость пытать Бухарина, Зиновьева, Саркисова или Фельдмана, если они и без всякого давления, находясь на свободе, наперебой оговаривали друг друга?!

Не это ломало людей. Для нормального человека сам арест, заключение под стражу, прохождение карантина и помещение в камеру уже являлись сильнейшим фактором морального надлома. В СССР ужас при этом заключался еще и в том, что уже один факт ареста ставил человека за черту. Люди знали, что ни пресса, ни церковь, ни общественность, ни заграница, ни адвокаты и ни суды – ничто не поможет им, ничто их не спасет. Люди осознавали, что вся система направлена не на выяснение истины, а на изобличение их любой ценой. Естественно, что, оказавшись внутри этой машины, они не выдерживали и от безысходности давали необходимые показания.

Поэтому ужасы, описываемые сегодня, вроде прижигания кожи подследственных папиросами, помещения их в какую-то «световую комнату», делание «ласточки», стояние сутками на коленях, подсаживание к уголовникам, изнасилования и т. п., – с точки зрения следствия не имели никакого смысла .

Это не значит, что таких случаев не было – они были, но они были крайне редкими и являлись следствием индивидуальных отклонений в психике отдельных сотрудников НКВД. Вина же системы была в том, что она не только не карала подобных проявлений, но и, по существу, молчаливо поощряла их.Ну вот, скажет читатель, и так и эдак у него выходит! А какой же из всего сказанного следует сделать вывод? А вывод-то в этой главе мы, пожалуй, делать не будем. Скажем только несколько слов напоследок.

* * *

22 ноября 1955 года британские колониальные власти ввели на острове Кипр, население которого на 90% состояло из православных христиан-греков, так называемый Чрезвычайный закон. Согласно этому закону, за простое хранение камуфляжной формы, за рытье земли без разрешения властей (вдруг землянка!) полагалось десять лет тюрьмы. За обрыв электрического провода – пожизненное заключение. Целый ряд преступлений предусматривал смертную казнь.

На Кипре британцами без суда и следствия, только по подозрению в сочувствии к членам антиколониального движения, выселялись целые деревни, включая стариков и детей. Только в 1955 году в крупнейшем монастыре острова – Киккосе – было арестовано 20 православных священников и монахов. На нищие деревенские общины накладывались штрафы до 40 000 фунтов стерлингов, причем взрослое население деревень сидело в лагерях до тех пор, пока эти штрафы не были уплачены. Автору этой книги доводилось бывать в таких лагерях. Приходилось общаться с их бывшими узниками, которые столкнулись в свое время с нахлынувшими из Британии и заполонившими полицию психопатами и садистами.

В феврале 1956 года военная полиция арестовала на Кипре 17-летнего патриота Эвагораса Палликаридеса, обнаружив в его скрипичном футляре автомат. Спустя несколько дней этот красавец и поэт был повешен англичанами в тюремном замке Никосии, причем, по свидетельству его родных, перед казнью он подвергался жестоким пыткам.

Как относиться к подобным фактам? Ведь Палликаридес – герой с точки зрения греческого народа и преступник с точки зрения британских властей, единственно законных на Кипре в тот момент . Где правда?

Будет ли умным отказывать Британии в праве на защиту своих национальных интересов? Будет ли справедливым усматривать в подобных проявлениях только зверство или патологические черты британской государственности, как таковой? Разумеется, нет! Если глядеть в корень, придется признать, что нередко патриоты антиколониальной борьбы становились орудием в руках тех зарубежных сил, которые стремились разрушить Британскую империю, но отнюдь не в интересах угнетенных народов, а в своих собственных экономических целях.

Разве не разумно было бы подобным образом расценивать и сложные моменты нашей собственной истории? Есть ли у нас основания отказывать своей великой Родине в проведении аналогичной политики по отношению к ее врагам?

Заключение

Спросят: какое автору, родившемуся через тридцать пять лет после 1937 года, дело до Сталина и его коммунистической империи? Неужели автору нечем заняться, кроме копания в делах давно минувших дней?

Все верно – мир изменился, «классовая» Европа середины 30-х – теперь другая галактика. Марксизм, недавно еще сотрясавший планету, унесли вперед ногами, а Сталин, наводивший ужас на врагов, не в силах теперь встать, чтобы дать подзатыльник даже самому ничтожному пакостнику.