Чтение онлайн

Ягода далее распорядился, чтобы смена энкаведистских караулов происходила на виду у публики, с помпой, под музыку, как это было принято в царской лейб-гвардии. Он интересовался уставами царских гвардейских полков и, подражая им, издал ряд совершенно дурацких приказов, относящихся к правилам поведения сотрудников и взаимоотношениям между подчиненными и вышестоящими. Люди, еще вчера находившиеся в товарищеских отношениях, теперь должны были вытягиваться друг перед другом, как механические солдатики. Щелканье каблуками, лихое отдавание чести, лаконичные и почтительные ответы на вопросы вышестоящих – вот что отныне почиталось за обязательные признаки образцового чекиста и коммуниста».

Сталин со своей стороны, как мог, поддерживал уверенность ягодовцев в том, что он нуждается в их услугах, доверяет им, что впереди их ожидают новые награды. Ягоде он даже сулил место в Политбюро, а в 1936 г. предоставил квартиру в Кремле. «Словно бы опасаясь, что Сталин возьмет свое приглашение назад, – пишет А. Фельдбин-Орлов, – Ягода назавтра же перебрался в Кремль, впрочем, оставив за собой роскошный особняк, построенный специально для него в Милютинском переулке. Несмотря на то что стояли жаркие дни, Ягода приезжал отсюда в свою загородную резиденцию Озерки только раз в неделю. Очевидно, московская пыль и духота были ему больше по нраву, чем прохлада парка в Озерках». Сталин же тем временем неустанно продумывал способы расколоть ягодинскую группировку изнутри – мечта избавиться от них одним разом оказалась явно неосуществимой. То обстоятельство, что Ягода стал ожидать обещанного ему места в Политбюро, автоматически приостанавливало любые возможные попытки захвата власти с его стороны: зачем идти на риск, если на одном из ближайших Пленумов ЦК Сталин сам вручит всесильному наркому ключи от Кремля?

Начиная с роковой даты 1 декабря 1934 г. – со дня убийства Кирова – Сталин дни и ночи проводит в совещаниях с Ягодой, Аграновым, Молчановым, Гаем, Слуцким и Мироновым. Он предоставил им чрезвычайные полномочия по ведению расследования «измены» партийных вождей вплоть до членов Политбюро (правда, пока только бывших). Они обсуждают вопросы, о которых не полагается знать членам ЦК и даже членам Политбюро. Они чувствуют, что их руками Сталин творит мировую историю. Миронов, состоявший в приятельских отношениях с Фельдбиным-Орловым, в доверительном разговоре с ним выразил это настроение в таких словах: «Дверь открылась, и вошел Каменев в сопровождении охранника. Не глядя на него, я расписался на сопроводительной бумажке и отпустил охранника. Каменев стоял здесь, посредине кабинета и выглядел совсем старым и изможденным… Его речи я слушал когда-то с таким благоговением! Залы, где он выступал, дрожали от аплодисментов. Ленин сидел в президиуме и тоже аплодировал. Мне было так странно, что этот сидящий тут заключенный – тот же самый Каменев, и я имел полную власть над ним…» [73]

Здесь имеет смысл напомнить о том, кто такие были применительно к данной ситуации Каменев и Зиновьев. Руководителям центрального аппарата НКВД СССР середины 30-х гг. оба были известны как высшие в недавнем прошлом руководители СССР. Поколение старых большевиков знало обоих, кроме того, как близких друзей Сталина еще с дореволюционных времен.

И вот теперь эти люди по милости Сталина становятся для руководства ГУГБ НКВД не более чем бесправными подследственными, материалом их «кухни». Ощущение всемогущества пьянит главарей лубянского ведомства. Сталин, со своей стороны, уже в начале 1935 г. подбрасывает им новую кость: так называемое Кремлевское дело [74] , что позволило Ягоде и его подручным прибрать к рукам весь аппарат обслуживания Кремля. Одним росчерком пера Сталин отдал Кремль со всеми его службами в руки Ягоды (решением Политбюро от 14 февраля 1935 г.).

До этого Ягоде приходилось считаться с тем, что комендатура Кремля находится в подчинении секретаря ВЦИК Авеля Енукидзе. Это означало, что никаких оперативных мероприятий в пределах кремлевских стен нарком внутренних дел не мог проводить без согласования с Енукидзе. До 1934 г. они, насколько можно судить, ладили между собою. Однако Ягоде удалось мастерски разыграть свой главный козырь – информированность. Он прекрасно знал, что в ближайшем, семейном, окружении Сталина – единственном месте, где тот еще мог вести себя более или менее раскованно и откровенно, – не все ладно. Его свояченица Мария Сванидзе (она была замужем за шурином Сталина Александром («Алешей») Сванидзе) недолюбливала сестер своего мужа, периодически приезжавших из Грузии и, как она подозревала, пытавшихся решать какие-то свои проблемы через Сталина. Она же была недовольна невысоким служебным положением своего мужа (он возглавлял одно из управлений Госбанка СССР), считая, что будь он активнее во всякого рода интригах, его карьера была бы более достойной. Больше всего, как видно из ее опубликованного дневника, она ненавидела Авеля Енукидзе из-за его давних, с еще дореволюционных времен, связей с грузинской родней Сталина. Вероятно, она и подтолкнула своего слабохарактерного мужа в начале 1935 г. подать донос о том, что в Кремлевской комендатуре не все благополучно. Поводом для этого стали досужие разговоры и пересуды женской прислуги Кремля, о которых становилось известно через начальника СПО Молчанова Ягоде. Конкретно Сталина они подозревали в убийстве своей второй жены Надежды Аллилуевой (которая в действительности застрелилась после очередной ссоры с мужем). Взявшись за дело, которое они окрестили «Клубок», Молчанов и начальник Оперода Паукер быстро раскрутили целое дело о заговоре против Сталина среди кремлевской прислуги (по делу привлекалось свыше ста человек, почти исключительно женщины). Запугиванием, угрозами и бессонницей они вырвали признательные показания. Енукидзе был обвинен сначала в потере политического чутья, выведен из ЦК, исключен из партии и переведен с понижением на Кавказ. Там он жаловался на допущенную в отношении него несправедливость. Фельдбину-Орлову и Шрейдеру, которые в то время отдыхали в одном из ведомственных санаториев, он говорил: «Больше всего против меня старается ваш Ягода» [75] . Первоначально Сталин, вероятно, планировал таким способом лишь усыпить ревность Ягоды. Но поскольку тот заботливо передавал ему слухи о фрондерском ворчании Енукидзе, Сталин рассвирепел: «Енукидзе, оказывается, доволен своим положением, играет в политику, собирает вокруг себя недовольных и ловко изображает из себя жертву разгоревшихся страстей в партии» [76] . В итоге Енукидзе переведен с еще большим понижением в Харьков, где его через полтора года арестовали и вскоре расстреляли внесудебным порядком.

Тем самым Сталин вновь продемонстрировал руководителям НКВД свое дружелюбие и абсолютное доверие. Поощряя возникшую конкуренцию между Ягодой и Кагановичем, Сталин поручил Кагановичу строительство столичного метрополитена. 29 апреля 1935 г. Сталин и его ближайшие родственники отправились осматривать метро. Ягода так организовал мероприятие, что огромная толпа народа, ринувшись приветствовать Сталина, чуть не затоптала его, разъединив сталинскую свиту, опрокинула «огромную чугунную лампу и абажур», а сталинских родственников прижали к колоннам [77] . Сталин, кажется, разгадал грубоватую интригу Ягоды: поссорить его с Кагановичем. 9 мая, встретившись на Ближней даче, они оба «были определенно не в духе», о чем-то долго говорили, уединившись в бильярдной, по возвращении «напряженно молчали» [78] .

Той весною Сталин сделал вид, что недоволен Кагановичем. Он сместил его с поста руководителя московской парторганизации и с должности Председателя КПК (освободившуюся должность занял Ежов, одновременно став и секретарем ЦК) на второстепенную должность наркома путей сообщения.

Но за этим стояла новая интрига. Сталин дал указание Агранову, первому заместителю Ягоды, лично возглавить ГУГБ, но не провел решение по этому вопросу через ЦК. По мысли Сталина, отсутствие ясности в этом вопросе должно было вызвать склоку между Аграновым и Ягодой, раскол в руководстве ГУГБ. Однако этого не случилось. Слишком осторожный «Яня» Агранов ждал решения ЦК, потом робко попытался напомнить Ягоде о сталинском указании, а затем от греха подальше ушел в длительный отпуск «по болезни». Через год, на февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 года, ему это припомнили…

Ворошилов . Тов. Сталин специально указал Ягоде и вам, чтобы вы возглавили Главное управление государственной безопасности, и потом интересовался, вступили ли вы в отправление ваших обязанностей. И вы вместе с Ягодой, мягко, выражаясь, немного обманули нас.

Косиор . Просто соврали, Агранов. Не так ли обстояло дело, т. Ворошилов? А ведь т. Сталин сколько раз вас об этом спрашивал?

Агранов . Действительно, еще в конце 1935 года по прямому предложению т. Сталина я был назначен начальником Главного управления государственной безопасности. Я ждал выписки из постановления ЦК. Этой выписки не было до конца 1936 года. Когда я спрашивал Ягоду, что означает эта задержка, т. Ягода говорил, что, видимо, ЦК считает правильной точку зрения его, Ягоды, что Главное управление государственной безопасности должно возглавляться самим наркомом. А т. Ягода упорно в продолжение ряда лет сопротивлялся тому, чтобы кто-нибудь руководил ГУГБ помимо него.

Микоян . А почему вы не сказали ЦК партии об этом?

Агранов . Я после решения ЦК заболел и долго отсутствовал… [79]

Уклончивость Агранова исключала возможность напрямую противопоставить его Ягоде. Сталин почувствовал некий тупик. Как-то в октябре 1935 г., обычно сдержанный и скрытный, он в одном из писем допустил раздраженную проговорку: «Видно, что чекистская часть НКВД не имеет настоящего руководства и переживает процесс разложения… Я думаю, что чекистская часть НКВД болеет серьезной болезнью… Пора заняться нам ее лечением» [80] . Пора-то пора, но как подступиться к всемогущему руководству всесильного ведомства, если каждый шаг самого Сталина находился под его контролем? Связь, охрана, транспорт, комендатура Кремля – все ключи в руках Ягоды! Обо всех перемещениях членов правительства, их встречах и разговорах Паукер регулярно докладывал Ягоде (система слежки за людьми власти на языке руководства НКВД называлась «обволакиванием») [81] .

Для середины 30-х гг. «НКВД – самая большая и мощная организационная структура мира» [82] . Теоретически мощь НКВД могла уравновесить Красная Армия. Однако с середины 1935 г. Особый отдел ГУГБ начал медленно, но с каждым месяцем все активнее разматывать дело о «военно-фашистском заговоре» [83] . Правда, поначалу из числа видных военачальников арестовывали только бывших троцкистов. Но по всему видно было, что НКВД уже готов подмять под себя и армию.

Ягода, при всех его гедонических наклонностях, оставался лучше, чем кто-либо, осведомлен о настроениях в обществе. Бывший секретарь Политбюро Б. Бажанов целую главу своих воспоминаний посвятил характеристике руководства ГПУ. По его свидетельству, Ягода в начале 20-х гг., еще будучи новым человеком в коллегии ГПУ, откровенничал в ЦК о своих методах работы с населением: «Кому охота умереть с голоду? Если ГПУ берет человека в оборот с намерением сделать из него своего информатора, как бы он ни сопротивлялся, он все равно в конце концов будет у нас в руках: уволим с работы, а на другую нигде не примут без секретного согласия наших органов. И в особенности, если у человека есть семья, жена, дети, он вынужден быстро капитулировать» [84] . Этим Ягода хотел сказать, что, по сути дела, все слои советского общества снизу доверху буквально нашпигованы внештатными агентами ГПУ, как добровольными, так и принужденными к негласному сотрудничеству. И это не говоря уже о том, что ему удалось с приложением немалых усилий создать себе в стране репутацию неутомимого стража существующего режима. В письме М. Горькому от 18 марта 1933 г. он писал о себе в таких выражениях: «в этой борьбе я чувствую себя сейчас, как солдат на передовых линиях. Я, как цепной пес, лежу у ворот Республики и перегрызаю горло всем, кто поднимает руку на спокойствие Союза». Как же справиться с таким всеведущим и зубастым наркомом?

Хитрый Каганович, которому и было адресовано тревожное сталинское письмо, предложил ловкий выход: помочь Особому отделу НКВД в выявлении врагов и шпионов вплоть до выявления их в самом Особотделе. Ежов, креатура Кагановича, уже в январе 1936 г. стал подыскивать, кого бы ему «разоблачить». Подходящей кандидатурой показался Ю.И. Маковский, бывший резидент НКВД в Польше, ныне замначальника особотдела УНКВД по Омской области, незадолго до этого привлеченный к ответственности за растрату. Ссылаясь на информацию Коминтерна, Ежов объявил, что Маковский в Польше был перевербован и потребовал разработки его как двойного агента. 1 февраля Маковского этапировали в Москву. Ягода понимал, откуда ветер дует, и 3 февраля направил Сталину секретный доклад о том, что Маковский – растратчик, допустивший присвоение секретных фондов, но контрреволюционных связей не имел. 7 февраля Ежов подает свою докладную записку, где указывает, что дело в отношении Маковского ведут его бывшие сослуживцы по Особотделу, что может вызвать сомнения в объективности и полноте расследования. «Тов. Ягода не сообщает», утверждал Ежов, об основаниях подозревать Маковского в связях с польской разведкой. Ежов предлагал усилить контроль со стороны ЦК за ходом расследования этого и других дел в аппарате ГУГБ. Сталину именно это и требовалось85.

Так началось то, что Ягода называл «влезанием в дела НКВД» со стороны Ежова. Ежов ответил не менее метким словцом – он докладывал Сталину, что в ГУГБ «что-то пружинят», «смазывают» дела. Ягода попытался воспрепятствовать Ежову вмешиваться в следственные дела. Сталин позвонил Ягоде и предупредил: «Смотрите, морду набьем» [85] . Сталин блефовал: все члены советского правительства находились под постоянным «колпаком» НКВД, руководители этого ведомства в любой момент могли взять власть в свои руки. Но Ягода струсил. Ему казалось настолько незыблемым положение главы тайной полиции, он настолько привык к тому, что Сталин сквозь пальцы смотрит на его чудовищные растраты и кутежи, что ему не хотелось лезть в большую политику. Нарком решил ограничиться тем, что имел. Он не пошел против Сталина в тот момент, когда все мыслимые козыри были у него на руках. И этим погубил себя.

В то же время, как опытный интриган, он упорно, как говорят аппаратчики, держался за кресло. Почувствовав недоброжелательную интригу со стороны Ежова и стоящего за его спиною Кагановича, Ягода засуетился. 9 февраля он разослал всем республиканским наркомам внутренних дел, а также начальникам краевых и областных УНКВД директиву, требующую усилить репрессии против бывших оппозиционеров, ликвидировать без остатка «троцкистско-зиновьевское подполье». 25 марта 1936 г. он обращается с письмом к Сталину, предлагая провести массовые репрессии против «врагов народа» внесудебным порядком, тех же, кто будет «уличен» в участии в террористических организациях, провести через Военколлегию Верхсуда и поголовно расстрелять. Не дожидаясь ответа, уже 31 марта он рассылает по линии НКВД новую оперативную директиву, где поставил задачей «выявление, разоблачение и репрессирование всех троцкистов-двурушников» [86] . Вскоре стало набирать стремительные обороты целиком сфальсифицированное и провокационное дело Каменева – Зиновьева. Молчанов, собрав у себя расширенное совещание руководящих работников ГУГБ, объявил, что нарком поручил ему расследовать дело о заговоре с целью государственного переворота и о том, что в его распоряжение до конца следствия откомандированы ведущие работники из других отделов [87] .

Руководитель расследования инициативно ввел в число обвиняемых трех своих агентов (Ольберга, Фрица Давида и Бермана-Юрина), которым было обещано, что судить вместе с другими их будут только для виду, а после суда отправят на руководящую работу с новыми документами [88] . Одним подследственным он грозил репрессиями против их семей, другим – тем, что в протоколе судебного заседания все равно запишут, что они во всем при знались. Тексты показаний мнимых «заговорщиков» готовил Миронов. К расследованию присоединились Волович, Гай и Слуцкий со своими подчиненными. Всем обвиняемым обещали жизнь, если они во всем признаются. Молчанов придумал новый способ допроса – следственный конвейер, когда следователи, сменяя друг друга, несколько суток подряд без перерыва допрашивали арестанта до полного изнеможения, пока не даст требуемых показаний. По свидетельству Кривицкого, продолжительность такого допроса могла достигать 90 часов [89] . Но и перерывы между допросами не приносили облегчения. В тюремных камерах, где содержались политзаключенные, круглосуточно горел свет. Это препятствовало производству мелатонина – гормона, вырабатываемого человеческим мозгом только во сне, нехватка которого приводит к переутомляемости, бессоннице, депрессивному синдрому; его выработка зависит от условий освещенности, поэтому его называют «гормоном темноты». Человек, длительное время вынужденный спать при ярком свете, теряет волю к сопротивлению, становится вялым и подавленным.

На совещании следователей Молчанов заявил: «Я вам говорю это официально, от имени наркома: идите к своим подследственным и задайте им жару! Навалитесь на них и не слезайте с них до тех пор, пока они не станут сознаваться!» [90] . Уже в мае в распоряжении Молчанова имелись признательные показания пятнадцати обвиняемых [91] .

Летом 1936 г. Ежов представлял Сталину проекты резолюций ЦК, направленных на выявление скрытых троцкистов и изгнание их из аппарата госучреждений [92] . О том, что к числу таких учреждений принадлежит и сам НКВД, его руководители до поры до времени не могли подумать и в страшном сне. При этом Ежов участвовал в проводимых Молчановым совещаниях в центральном аппарате НКВД. На словах он всячески поддерживал Молчанова и его мероприятия по расследуемому делу, на деле же внимательно следил за внутренними склоками среди руководства НКВД. Особое положение Молчанова вызывало недовольство и зависть остальных руководителей госбезопасности. На совещаниях говорили о том, что наиболее упорных подследственных, не желающих давать нужных показаний, он передавал работникам других отделов, временно командированным в его оперативное подчинение, а своим сотрудникам передавал тех обвиняемых, кто уже во всем признался. Ревниво относясь к своим инквизиторским «изобретениям», он запрещал их использовать другим, не менее рьяным карьеристам. «Методы такого рода, – поучал Молчанов, – могут применяться только в виде исключения по отношению к особо важным обвиняемым, да и то лишь по специальному разрешению товарища Ежова. А вам необходимо вести следствие так, чтобы арестованный ни на секунду не усомнился, что вы действительно считаете его виновным. Можете играть на его любви к семье, на специальном постановлении, касающемся детей, в общем, на чем хотите, но соглашаться с арестованным, что он лично не виновен, и такой ценой получать его признание – абсолютно недопустимо!» [93] Подобная исключительность положения Молчанова крайне раздражала остальных. Эти вроде бы малозначительные аппаратные склоки, внимательно отслеживаемые Ежовым, впоследствии были им использованы, когда отчаянный фаталист Молчанов исчерпал милости Фортуны.

Молчанов понимал не хуже других, какую игру задумал против него Ежов. Он и его помощник И.В. Штейн начали скрывать от Ежова некоторые материалы следствия, распорядились при появлении Ежова не вести между сотрудниками разговоров на служебные темы, допросы прекращать. Узнав об этом, Ежов избрал тактику внезапных приездов из здания ЦК на Лубянку, без предупреждения требовал выдать ему из Внутренней тюрьмы заключенных и сам их допрашивал, стал запрашивать информацию от различных сотрудников НКВД в обход Молчанова и Штейна [94] . Те регулярно докладывали об этом Ягоде, который старался дискредитировать Ежова, постоянно напоминая Сталину о некомпетентности партаппаратчика Ежова в оперативной работе. Ежов со своей стороны подавал это как «смазывание и сворачивание дел».

Представляется, что Сталин не верил ни Ягоде, ни Ежову. Ему важно было вбить клин в руководство НКВД, противопоставив Ягоде двух его заместителей – Агранова и Прокофьева. Агранов был уже задет тем, что его подчиненный Молчанов стал к лету 1936 г. второй по значимости (после наркома) фигурой в наркомате. Ежов нарочно подогревал это раздражение, общаясь напрямую не с Аграновым, а с Молчановым. Георгий Прокофьев некогда являлся ключевой фигурой в органах госбезопасности и до 1931 г. возглавлял Экономическое управление, а затем стал начальником Особотдела ГПУ. Но после дела «Весна» Ягода, избавившись от «пятерки», решил заодно сплавить и Прокофьева: его перевели в рабоче-крестьянскую инспекцию. Потом, правда, он стал заместителем Ягоды, но тот держал его на второстепенных участках; сначала Прокофьев курировал работу милиции, а затем стал председателем спортобщества «Динамо». Естественно, положение почетного «динамовца» не могло его устраивать. И он, конечно, не мог любить Ягоду. 23 февраля 1935 г., пользуясь, видимо, тем, что Ягода отмечал день Красной Армии, Прокофьев за его спиной направил непосредственно Сталину секретное донесение о том, что у одного из арестованных при обыске изъят личный архив Троцкого за 1927 г. Именно это донесение Прокофьева послужило непосредственным поводом для сталинской резолюции: «Чрезвычайно важное дело, предлагаю передать архив Ежову, во-вторых, назначить Ежова наблюдать за следствием, чтобы следствие вела ЧК совместно с ЦК» [95] . Спустя год «наблюдения за следствием» Ежов приступил, как уже было сказано, к ловле «шпионов» в самом аппарате НКВД.

Сталин запомнил готовность Прокофьева предать своего шефа Ягоду и, словно опытный шахматист, к середине лета 1936 г. продумал изящную комбинацию, позволившую ему разыграть обе фигуры – Агранова и Прокофьева – против Ягоды. Раздражение их в отношении слишком ретивого начальника отдела – Молчанова – было удачно использовано Ежовым для того, чтобы вступить летом 1936 г. втайне от Ягоды в переговоры с Аграновым.

Впоследствии Агранов рассказал на одном из совещаний работников центрального аппарата НКВД о том, как именно происходил его контакт с Ежовым: «Ежов вызвал меня к себе на дачу. Надо сказать, что это свидание носило конспиративный характер. Ежов передал указание Сталина на ошибки, допускаемые следствием по делу троцкистского центра, и поручил принять меры, чтобы вскрыть троцкистский центр, выявить явно невскрытую террористическую банду и личную роль Троцкого в этом деле. Ежов поставил вопрос таким образом, что либо он сам созовет оперативное совещание, либо мне вмешаться в это дело. Указания Ежова были конкретны и дали правильную исходную нить к раскрытию дела.