Чтение онлайн

Для того, чтобы подготовить создание флотилии, в июне 1918 года я выехал в Царицын. Нужно было произвести осмотр имевшихся там судов и оценить их боеспособность. В то время мы жили по правилу «не до жиру, быть бы живу». Буксир с двумя установленными на нем пулеметами считался у нас чуть ли не крейсером. Ничего удивительного в этом не было. Бывало так, что и один пулемет решал исход целого сражения.

Меня сопровождал мой помощник Сережа Корнилов, молодой человек 20 лет, обладавший феноменальной памятью и такой же феноменальной педантичностью. Есть прирожденные поэты, есть прирожденные вояки, а Корнилов был прирожденный делопроизводитель. Он все помнил, все успевал и в любой момент мог дать требуемую справку. Свой «белой» фамилии Сережа очень стеснялся и при знакомстве непременно объяснял, что к Лавру Корнилову он никакого отношения не имеет. В морском наркомате кроме Корнилова были еще Каледин и Марков. Над всеми троими сотрудники беззлобно подшучивали. Впоследствии Сережа изменил фамилию на Петров, по имени отца.

Несмотря на то, что у нас на руках были мандаты, подписанные самим Троцким, добирались мы от Москвы до Царицына пять дней. Поезда в то время ходили не по расписанию, а как придется. Недалеко от Царицына, у станции Алексиково, простояли полтора дня, дожидаясь, пока починят взорванный белыми путь. Наконец доехали.

Прямо с вокзала мы явились в штаб округа. [37] О командовавшем округом Снесареве (бывшем генерал-лейтенанте) в наркомате я слышал хорошие отзывы. Умный, деятельный, искренне сочувствует делу Революции, в царской армии отличался от других генералов хорошим отношением к солдатам. Впоследствии я узнал, что это «хорошее отношение» заключалось в заигрывании с солдатским комитетом 9-го корпуса [38] ради того, чтобы комитет утвердил назначение Снесарева командиром корпуса. После Революции Снесарев не выступал против Советской власти и не пытался эмигрировать. По рекомендации Троцкого он получил назначение в Северокавказский округ. Изначально предполагалось, что он займет должность пониже, а округом станет руководить Автономов. [39] Но Автономов начал «чудить» и Снесарева назначили военруком. [40] Следует уточнить, что Автономов именно «чудил», не отличая нужные директивы от ненужных. Любая директива из Москвы, в которой он усматривал «покушение» на свою власть, игнорировалась. С Троцким Автономов не считался по причине непомерных собственных амбиций. «Что мне какой-то Верховный?! – говорил Автономов. – Верховный где-то там, а я – здесь!». Троцкий был взбешен поведением Автономова, предлагал расстрелять его, чтобы другим «строптивцам» была наука. Автономова отстоял Орджоникидзе, [41] сказал, что он храбр, предан делу Революции и пользуется уважением на Кубани. Эти достоинства Автономова нужно использовать на благо нашего дела, а вот много власти ему давать не следует.

Раз уж речь зашла о власти, то добавлю еще кое-что. Власть – одно из самых сильных и правдивых испытаний для человека. Человек слабый и подлый получив власть покажет себя с плохой стороны. Пока у него нет власти, он эту плохую сторону старательно прячет, не стремится выпячивать. Ну а как получит власть, то разойдется. Видел я тому много примеров.

Нас сильно удивила обстановка в штабе. Те, кто застал прежние времена, поймут меня без пояснений, а для всех остальных я поясню. Обстановка в советских и царских учреждениях сильно различается. Сотрудники ведут себя иначе. В советских – все просто, без ненужных церемоний. Ходят нормальным шагом, а не на цыпочках, разговаривают деловито, без всех этих «не затруднит ли вас» или «вы меня очень обяжете». Разумеется, и выглядят советские служащие иначе. А тут явились мы с Сережей в штаб и опешили. У входных дверей стоит швейцар. Формально – красноармеец с винтовкой, но ведет он себя как старорежимный швейцар. Пока не увидел наши мандаты держался важно и грубил, а затем сник, распахнул перед нами дверь, хотя на посту этого делать не положено, винтовку надо держать обеими руками, и разве что ножкой не шаркнул. Внутри все тоже было не так, как должно быть. Большинство мужчин ходило в военной форме без погон и вид у них был совершенно офицерский, штабной. Повадка, выправка – тоже. Немногочисленные женщины имели откровенно буржуазный вид, у одной секретарши даже жемчужное ожерелье на шее было. Младшие тянулись в струнку перед старшими. Мне сразу же вспомнился дивизионный штаб прежнего времени.

– Чудно как-то тут у них, – шепнул мне Сережа.

В приемной военрука стояли мягкие стулья на гнутых ножках, причем не собранные отовсюду, а одинаковые – гарнитур. Холеный помощник, которому только аксельбантов недоставало, сидел за массивным, богато украшенным резьбой столом. В углу за отдельным столиком сидела симпатичная машинистка в песцовой горжетке. Непонятно было, зачем ей нужна горжетка летом, в жару, разве только пофорсить. На окнах – бархатные портьеры. На потолке – массивная люстра.

Настроение мое, бывшее до того обычным, несмотря на сильную усталость после дороги, враз испортилось. Не понравилось мне все то, что я увидел. И Сереже тоже не понравилось. Почувствовали мы, что трудно нам будет работать в Царицыне. А уж когда в кабинет Снесарева вошли, то остолбенели. Сережа даже глаза протер, проверяя – не мерещится ли ему. За столом, куда роскошнее того, что был в приемной, сидел генерал-лейтенант с золотыми погонами на плечах! В Москве, Петрограде или где-то еще за погоны к стенке ставили. Раз носишь погоны, значит – враг! А здесь красный военрук сидит в генеральской форме.

Разумеется, Снесарев заметил наше удивление.

– Все поначалу удивляются, глядя на меня, – сказал он после нашего знакомства. – Но мне так привычней. Трудно, знаете ли, менять привычки на шестом десятке.

Последняя фраза прозвучала вызывающе. Я подумал: «Убеждения ты сменил, раз пошел служить красным, а привычки, видишь ли, остались прежними. Удивительно. Даже не столько удивительно, сколько подозрительно. Может, у тебя и убеждения прежние, только ты это скрываешь?».

Изложив суть нашего дела, я ожидал, что Снесарев вызовет сотрудника, который ведает флотом, и даст ему поручение. Но Снесарев вдруг предложил нам выпить с дороги чаю. Мы согласились и снова были удивлены. В наркомате мы частенько пили пустой чай, потому что в Москве, как и во всей Республике в то время с продовольствием было плохо. А здесь помощник Снесарева принес сахар (не сахарин, а настоящий сахар), баранки, печенье с пряниками, лимон и даже пастилу. В Москве к тому времени о пастиле и думать забыли, так же, как и о конфетах. Чай был хорошим и щедро заваренным. Пили мы его из фарфоровых чашек. Разве что самовар был не серебряным, а медным.

Такая открытая демонстрация старорежимных привычек не могла сойти за причуду пожилого генерала. Причуды причудами, а красному военруку не следовало вести себя подобным образом. С точки зрения революционной этики это выглядело неприлично. А, если уж говорить начистоту, то провокационно. Тем более по отношению к нам, приехавшим из Москвы, из морского наркомата. Снесарев будто хотел сказать нам: «Я делаю, что хочу, и никто мне не может указывать». В общем, плохое он произвел на нас впечатление.

Расспросив меня о цели нашего приезда, Снесарев начал жаловаться на то, как трудно работать в Царицыне. В Москве комиссариат укомплектовали штатом менее, чем на четверть, велели набрать недостающее на месте, а на месте набирать некого и пр. По штату комиссариату полагалось около 500 сотрудников (Снесарев назвал какую-то «некруглую» цифру, близкую к этому). Я удивился – ну чего тут делать такому количеству народа? В то время людей повсюду не хватало и каждому приходилось работать за троих. В обоих военных наркоматах [42] было меньше 500 сотрудников. Не поручусь за полную точность, но полторы сотни сотрудников вполне бы справились с делами Северокавказского округа. Если бы они работали бы так, как следовало работать.

После чаепития Снесарев вызвал сотрудника артиллерийского управления по фамилии Козлов и поручил ему помогать нам. В Козлове за версту угадывался старорежимный штабист. Узнав о том, что я в царской армии был штабс-капитаном, Козлов, до тех пор державшийся холодно, начал всячески демонстрировать мне свое расположение. Заулыбался, угостил папиросой и принялся рассказывать о том, как дослужился до подполковника при штабе Петроградского военного округа (он демонстративно говорил не «Петроградского», а «Петербургского»), вдруг озаботился нашим устройством, хотя я его об этом не просил, поскольку это в его обязанности не входило. Мы договорились назавтра с утра провести осмотр судов. Козлов вздыхал, закатывал глаза и несколько раз повторил: «Уму непостижимо, как эти „калоши“ ухитряются плавать». Послушать его, так напрасно мы приехали. О какой флотилии может идти речь, если на Волге нет ни одного мало-мальски приличного судна, одни «калоши».

Штаб округа извещали о том, что по железной дороге в Царицын должны прибыть из Новоросийска 8 сторожевых катеров [43] (они прибыли 23 июня 1918 года). Было решено, что 4 катера останутся в Царицынском отряде (так называли местный флот), а 4 уйдут в Балаково для Вольской флотилии. [44] Когда я спросил Козлова, готов ли он к приему катеров, спуску их на воду и что сделано для укомплектования команд, Козлов удивленно посмотрел на меня и сказал, что ему ничего об этом не известно.

– Как неизвестно?! – возмутился я. – Из штаба округа в наркомат было отправлено подтверждение! Если вы отвечаете за флот, то должны знать!

Я не помнил, кто именно отправил подтверждение. Важна была не фамилия, а то, что в штабе округа знают о прибытии катеров.

– Видимо, произошло какое-то недоразумение, – спокойно (чересчур спокойно) сказал Козлов. – Но я выясню. Ничего страшного не случилось. Как только катера прибыли бы на станцию, меня бы тут же известили.

– Вы должны были подготовиться к прибытию катеров! – сказал я. – Продумать, как следует организовать спуск на воду, набрать команды…